*

Байки старого дворника

В нашем подъезде работает дворник Мансур. Я как-то никогда не обращала на него внимания, ну работает человек, снег чистит во дворе, мусор собирает в контейнеры — как-то и не замечаешь, примелькался человек, стал уже привычным предметом городского пейзажа. А тут как-то случилось ключи забыла, когда из дома выходила, а дверь захлопнулась железная, что с соседями по площадке на двоих, а ту, что в квартиру, и вовсе не закрывала, думала, на минуту выскочу, только мусор выброшу, а про то, что ключи в другом кармане, и забыла вовсе. Вот и сижу на лавочке у подъезда, кукую, может, кто из своих подойдет, думаю, откроют. А тут и дворник Мансур подсел, курит. От нечего делать и спрашиваю: «Что, дядя Мансур, устал?».

- Как не устать, вон с утра снег кидаю да лед колочу, — говорит.

Смотрю я на руки дяди Мансура, а они в наколках все. Знать бывал в местах не столь отдаленных.

– А что, дядя Мансур, ты сидел что ли?
- Было дело, — говорит, — как не сидеть, жизнь такая! Но не всегда такой был, не в тюрьме родился. Жил как все пацаны, только горько жил. Жили в доме своем недалеко от Волги, там и мать утонула, когда и семи лет еще мне не было. На моих глазах все и произошло. Отец как обычно пришел домой пьяный, скандал закатил, я со страху под кровать спрятался. Мать кричит, вырывается, а он бьет сапогами ее в живот. А некоторое время спустя она кинулась в реку, плавать не могла да и утопиться хотела, надоела ей жизнь такая, а я и сам боялся, ничем ей помочь не мог, от страху штаны намочил, трясся весь. Маманя–то утонула, а отцу хоть бы что, самоубийство ведь, кто его обвинит. Он сидел себе на кухне, когда она тонула, и ел жареную картошку, приготовленную ею накануне. Я боялся и ненавидел отца и ничего не мог сделать, мал еще был, кто меня послушает, он часом и меня поколачивал. Я редко выходил из дому, отец все пропил, я ходил в драной обуви на босу ногу, носки для меня были роскошью. А после смерти матери стал скоро батяня новых баб водить, менял что перчатки. Сегодня одна, завтра другая, и каждую требовал, чтоб я мамой называл, но недолго бабы держались в доме, сбегали от буяна. Никто не мог выдержать ни пьянок его, ни побоев.

А в школу как стал ходить, то учился уж еле-еле, не потому что лентяй, а потому, как негде было мне ни уроки учить, ни отдохнуть как следует, не высыпался ночами от батиных концертов. В школе стыдили-ругали, но я так много пропустил, что сидел там и ничего уже не понимал из учительских объяснений. Зато воровать научился, сперва у отца собирал копеечки на булку, когда он спал пьяный, я так есть хотел, что спасу не было, вот и лез к нему в карман, надеясь, что пьяный он и не помнит, сколько у него там было. Потом как-то у старухи сумку спер, соблазнила палка колбасы, что из сумки торчала. Я-то колбасу и не пробовал, у бати кроме спиртного ничего в доме не было, а тут колбаса копченая, схватил сумку и айда подальше, бабке–то разве меня догнать? Так и началось — то одну старуху ограблю, то другую, то у мальчишек, что помладше, мелочь отниму, так и пошло. Охотиться стал за стариками за немощными, у нищих крал, потом в квартиры лазить стал через форточки. А отцу что, он и рад, что я на улице пропадаю. Он все новых «мам» приводил. Потом приехала бабушка — мать моей матери из далекой Сибири, поговорила она с отцом, собрала мои вещи и увезла меня к себе. У нее я порос, вес набрал, посвежел, подружился с пацанами местными и в школе стал лучше учиться, шесть ли семь лет так жил и, может, было бы все и дальше так хорошо, но умерла бабушка и пришлось снова к отцу возвращаться.

А у отца никаких изменений, все так же пил и новую «маму» привел. Новая эта «мама» была почти ровесница мне, но и при ее молодости и красоте, видать, что потрепалась, поистаскалась вся. И вскорости она сама ночью в постель ко мне забралась, когда батя пьяный дрых в отключке. Стала она моей первой женщиной, ох и любил я ее до смерти, до безумия. А батя пьянствовал и ничего не замечал, напивался и отключался, так вот я долгое время и жил со своей «мамой», а чтоб ей угодить, снова за воровство принялся, деньги понадобились на вино и конфеты, подарки ей. Так несколько лет жили, я юркий был, все не попадался, в воровском деле поднаторел. Но ей все мало. Однажды она сказала, что уйдет от нас, надоело «ей молодость губить в клоповнике, еще и шубы не носила, а годы уходят». Странная психология у иных баб, пределом счастья считают напялить на себя шубу норковую да побрякушки разные, но я на все был готов ради «мамочки». Достал-таки что она хотела, через великий риск залез в богатую квартиру, принес ей, только бы не уходила. Но недолго благодарной была «мамочка», снова закапризничала, ей еще чего-то надо стало, играла со мной, что с котенком. Ей в радость было видеть, как я мучаюсь, как ревную ее, садилась папаше на колени и демонстративно целовала его взасос, я вставал и уходил из дома, злился, готов был убить обоих. Однажды влез в одну хату, повезло, набрал цацек разных: кольца, серьги, богатые люди жили. И как «мамочка»-то рада была! Надела шубу, кольца нацепила, серьги из трофеев, крутится-вертится. Перепили на радостях и забыли про отца, а он еще не совсем пьяный был. «Мамочка», не помня себя, тащит меня в постель, сбрасывает с себя на ходу одежду. Отец в драку кинулся, душит меня, еще мгновение и каюк мне, но «мамочка» не растерялась — хрясь его бутылкой по голове, он упал, а кинулись когда к нему — мертв. «Мамочка» в слезы: «Что, мне молодой в тюрьму садиться!». Так и взял вину на себя. А на зоне случилось, еще срок прибавили. Когда вышел, «мамочки» и в помине нет, укатила куда-то. Кое-как устроился, вот в дворники подался, хоть какое-то жилье есть. Вот уж лет 15 с метлой и дружу, так-то, милая!» А вон и твои идут, бывай, разоткровенничался что-то я, от тоски что ли, помру видать скоро, я ведь из тюрьмы весь больной пришел, думали и не жилец уже, ан нет, тяну все лямку.

Мансур поплелся к мусорным бакам готовить контейнеры, скоро мусоровозы должны подъехать…

Елена ЧЕРНЯЕВА.


Заберите себе:

в Twitter в Facebook ВКонтакт В Google Buzz в ЖЖ В Мой Мир в Я.ру

Читайте также:

Прокомментируйте

C правилами комментирования соглашаюсь.