*

Овчинка выделки не стоит

«С своею прозою лакейской
Взошел болван семинарист».
А.С. Пушкин.

Пошел уже четвертый месяц, как «мучает» читающую публику малоизвестный историк, но активист борьбы с татарстанской наукой А.В. Овчинников. Его тривиальные мысли, устаревшие еще до его рождения, и дилетантские суждения способны вызвать либо недоумение, либо саркастическую улыбку, но политические коннотации и попытка поставить историческую науку на службу своим политическим амбициям просто возмущают. Уже третий месяц длится его бесконечная публикация с подробным перетиранием чужих мнимых ошибок, изрядно всем наскучившая.
Вся эта мистерия напоминает бесконечный голливудский триллер категории «Б». Это когда сначала зрителю по мысли автора должно быть страшно, но вскоре становится смешно. Но спустя некоторое время уже не очень смешно, потому что как-то немного скучно.

Потом и вовсе хочется уйти, бросив на месте остатки попкорна. Ведь невозможно смотреть, как отставной вампир в 1001-й раз корчит одну и ту же «ужасную» рожу, а блондинка пронзительно вопит. А зал должен цепенеть. Но зрители даже и ухмыляться уже не в силах. Даже те трое, что все еще остались. Но ведь смотрели, пытались вникнуть. И никто ведь не сказал: на что нам весь этот набор слов? Нет. Слушали этот поток сознания, и дослушали. Но не до конца, ибо конца все еще не видно. Видимо, устал и сам автор, поскольку бросил ее на полпути и переключился на другие эмпиреи. Пускай весь мир отдыхает: продолжение следует. Но наскучило уже и нам. Как сказал великий А.С. Пушкин: «Но извини меня: мне было невтерпеж…»
Тем более что автор в полемическом запале перешел уже все границы научности и порядочности. Понятно, что вступая в дискуссию, будь уверен, что твой оппонент запросто может нахамить, поскольку других аргументов у него в запасе нет – часто просто не хватает образования, а найти спасение в самоиронии он не может, поскольку не имеет чувства юмора. Зато часто у некоторых из них есть непрошибаемая уверенность в себе и некая хамоватая развязность, которую они, очевидно, не раз оттачивали на поселковых танцах в ДК Н-ского района.

Вот один не так давно обещал разобраться со мной как офицер с офицером. Правда, до сих пор не прислал секундантов – то ли оказался не офицер, то ли кишка тонка.
Прочитав же довольно многословный ответ на свою статью г-на Овчинникова, я внезапно ощутил себя так, как будто внезапно наступил на некую субстанцию, которой в избытке разбросано по широким улицам райцентра Н-ского района. Довольно много я узнал лично о себе. Думаю, что это и есть метод работы моего визави – перевести разговор с сути дела на личность оппонента. Как описывал подобный стиль ведения споров в СМИ один русский классик – «потомок негров безобразный», тоже немало пострадавший от клеветы и критиков: «Охотник до журнальной драки, / Сей усыпительный зоил / Разводит опиум чернил / Слюною бешеной собаки».
Кратко суммируя все это, можно сказать, что я конченный человек. Во-первых, я «этнолог от оружиеведения», что, очевидно, означает, что мне подобает писать о древнем оружии, но не подобает об этносе. Спасибо, что признал, скрепя сердце, мои скромные заслуги хотя бы на этом поприще. Все-таки честь, хотя и сомнительная. Как сказал бы тот же поэт в ответ на эту похвалу:

«Услышишь суд глупца…» Впрочем, с гордостью должен сказать, что военное дело – единственное, на что критика моего оппонента пока не распространилась. Из этого я заключаю, что в этом деле он полный профан, поскольку по любому другому поводу он, едва прочитав одну-две книги, считает себя крупным спецом.
При этом, не написав ни одной строчки об истории Волжской Булгарии, он имеет смелость (или нахальство, это решать читателям) судить о том, что оно было неразвитым государством, что оно всегда и во всем уступало Руси, а татарские «постобщинники» всемерно преувеличивают его значение. Вот яркий образчик имперской русскоцентричной логики: им позволено все подвергать сомнению, даже не отягощая себя доказательствами, тогда как любое мнение, с их не совпадающее, они требуют подробно аргументировать. Но в этом случае все гораздо интереснее: нами написаны десятки трудов на эту тему, взять хотя бы 800-страничный том «Истории татар». Но наш критик, который сам не написал ни одной статьи на этот счет, может себе позволить снисходительно их отвергать просто потому, что они ему кажутся националистически ангажированными. Но я не буду даже намекать на то, что не книги наши «дешевые», а сам критик ценой не вышел. В проблемах истории Поволжья он смыслит примерно столько, сколько довольно крупное копытное животное в апельсинах.

Или другая подначка: поскольку-де ранее я своего выступления по именьковской культуре не публиковал, то критик ставит мне «незачет» и отказывается его принимать. Как будто у него на эту тему есть статьи. Ну что на такую логику ответишь? Сошлюсь опять-таки на того же русскоязычного поэта абиссинского происхождения: «И Пушкина стихи в печати не бывали; /Что нужды? Их и так иные прочитали». Отвергает он мои доводы, просто апеллируя к авторитету В.В. Седова. Поскольку он, дескать, полвека занимаясь темой славянства, ее поддерживал, то и нашему критику можно писать в том же легком стиле, невзирая на факты. Он только забывает одну простую вещь: что позволено Юпитеру, как известно, никогда не будет дозволено барану. Опираясь на свой авторитет и заслуги, Седов мог быть лаконичен в изложении своей гипотезы, но и при нем она подвергалась серьезным опровержениям на разных конференциях. К чести Валентина Васильевича должен сказать, что он всегда спорил с аргументами, а не с людьми, и при этом всегда был предельно корректен, интеллигентен и под давлением логики мог менять свою точку зрения. И уж подавно от него никто никогда не слышал уничижительных комментариев, что его оппонент «не археолог» или «археолог от историографии». Таково, видимо, действительное отличие столичной науки от провинциальной, истиной интеллигентности от хамоватой надменности некоторых сельских интеллигентов «в первом поколении».

Во-вторых, мой оппонент силится доказать, что я не могу быть ему достойным оппонентом, поскольку я не археолог, не этнолог и, может быть, даже вообще малограмотный человек. Ну и вообще, он пеняет мне, что, дескать, мои «…газетные статьи известны лучше, чем научные труды…» Над этим пассажем своего ученого соседа из Н-ского района я долго смеялся. Поистине хвастовство и шельмовство автора тут настолько бесхитростны и так забавны, что в награду нашему зайчику следовало дать клочок медвежьего ушка, пускай хвастает, что охотился на крупного зверя. Ваш покорный слуга с его двумя сотнями научных публикаций и двумя десятками книг и не археолог, и не этнолог, и просто неученый человек! Настоящий археолог, этнолог и вообще историограф, разумеется, наш «морской волк» в овечьей шкуре, чьи труды, правда, можно пересчитать по пальцам одной руки и прочитать за час, даже не вспотев.
С подобной логикой нельзя даже поспорить. Над ней надо просто смеяться и смеяться от души. Но, если я такой неуч, почему же оппонент не спешит опровергнуть мои аргументы, а весь свой пыл тратит, чтобы поставить под сомнение некоторые мелкие факты и дискредитировать мою репутацию. С доводами у него выходит слабо, но переход на личность отработан досконально. Тут он «и груб, и глуп, и завистью замучен,/ Все тискает в свой непотребный лист / И старый вздор и вздорную новинку». Эх, Сергеич, ай да сукин сын!

Защищать свою научную репутацию на газетных страницах я не желаю – для этого есть конференции и научные статьи. Лично мне достаточно того, что многие специалисты меня считали и считают археологом, этнологом, историком и оружиеведом, а многие коллеги не считают зазорным читать, цитировать и ссылаться на мои, пусть и скромные, но не «дешевые» труды. Поэтому мне, в принципе, можно смотреть с высокой колокольни на мнение некоего неизвестного ученого. Не один год я создавал свою репутацию, чтобы ее можно было поколебать парой нелепых умозаключений.
В-третьих, он стремится дискредитировать меня как порядочного человека, стремясь доказать, что я не просто что-то недоговариваю, а коварно ввожу в заблуждение читающую публику, тогда как в душе я поборник Мамоны, если не хуже. Он прямо так и пишет: «…чтобы внушить читателю, что он тоже является ярым борцом с политически ангажированной дирекцией Института истории и прочими чиновниками от науки, Искандер Лерунович обрушивается на исследователей, «обосновывающих» юбилеи Уфы и Тетюш, при этом опять-таки же «забывая» рассказать широкой публике о своих археологических изысканиях в Арске, глава администрации которого «загорелся» идеей о возможном «миллениумe» города…

Видимо, на «тетюшские и уфимские мероприятия» Искандера Леруновича не «пригласили» и «лакомые кусочки» «проплыли» мимо него… (недоговоренность N3)». Как сказал тот еврей, позвонивший в штаб-квартиру «Русского собора» в ответ на обвинения в продаже родины: «Где я могу получить свои деньги?». Оказывается, в Арске намечается миллениум, а единственные археологи, которые вели там раскопки, я и А.А. Бурханов – опять не у дел. Обидно. Теперь надо узнавать у автора этой инсинуации, где же наши деньги. Что касается «забыл рассказать широкой публике», то опять-таки с логикой у господина разоблачителя не все ладно. Если это тайна за семью печатями, то откуда он о ней узнал? По линии нашего недреманного ока – комитета глубокого бурения? А если мы писали (это, правда, были научные публикации), то что мы «замолчали»?
Не знаю, что скрывается за авторскими отточиями, но Зигмунд Фрейд просто умилился бы от этой фразы. Это, господа хорошие, скажу вам – клиника. В этих точках доктор Фрейд наверняка без труда бы составил чудную картину психоанализа ее автора. Наверное, он мог сказать, что это потирающий ручки мелкий, злобный и чрезвычайно завистливый человечек, который радуется не тому, что кто-то допущен к кормушке, а что кого-то обнесли.

Очевидно, без его внимания не осталось, что этот Крошка Цахес именно в этом ловит особый кайф: кого-то обломали! Не исключаю, что он бы заметил в этом и страстное желание самому добраться до вожделенной кормушки. Как говаривал по этому случаю О. Уайльд: «Наказание лжеца не в том, что ему никто не верит, а в том, что он сам не способен никому поверить». Мелкий и завистливый человечек, все помыслы которого направлены на то, чтобы растолкав других баранов, припасть к кормушке, просто не в состоянии подумать, что кто-то может работать из любви к науке, или на благо своего народа. «Все низкие, подлые твари. Все! – кричит он, – а кто кажется порядочным, тот подлец вдвойне, поскольку старается скрыть свою подлость». Что тут скажешь? Порядочный человек обычно обходит эдакое чудо стороной. Но, может быть, старик Фрейд и ошибался? Посмотрим.
Ну и, в-четвертых, я весьма сомнительная личность. Ведь, как оказалось, я был (Бог мой, что подумает княгиня Марья Алексеевна!) уволен из ИЯЛИ «за регулярные прогулы» П.Н. Старостиным. Здесь должен сказать одну простую вещь: ни тогда, ни сейчас в академических институтах завотделом не способен никого уволить.

В лучшем случае он может написать представление на это дело. Ни тогда, ни сейчас никого из академического института невозможно уволить «за прогулы», поскольку самого понятия «сидения на работе» в подобном учреждении не существует, это вам не ваш комитет. Причиной моего ухода из ИЯЛИ было несколько факторов, но главным было то, что я вместе с Р.Г. Фахрутдиновым и Д.М. Исхаковым боролся за освобождение татарской исторической науки от диктата директора института М.З. Закиева. Я и сейчас горжусь тем, что был рядом с этими большими учеными и моими добрыми друзьями в ту «минуту роковую», когда кое-кто пытался из нашей истории сделать подобие ликбеза для Н-ского района. Должен честно признаться, что «Я возмужал среди печальных бурь». Поэтому рад, что моя репутация («дней моих поток, так долго мутный») вызывает благоговейный ужас у молодых дилетантов. Понимаю, почему мой оппонент в очередной раз оказывается в луже. Просто он никогда не работал в академическом институте и не способен понять, как тот функционирует. Он всегда будет мысленно представлять его привычным для себя колхозом Н-ского района, где председатель – это «Бог, царь и воинский начальник», а все остальные – безропотные исполнители. А все оттого, что он в этой жизни не видел ничего хорошего, за исключением своего колхоза.

К счастью, даже в СССР академическая наука была далека от подобных стандартов, а уж в Академии наук Татарстана дискуссий и споров было довольно много. Многие, например, до сих пор с восторгом вспоминают серию проблемных семинаров в Институте истории.
Вообще-то считаю, что мой оппонент – любитель доносов в инстанции – уже одним этим высказыванием напросился на полноценный судебный иск о защите чести и достоинства от его злобной и наглой клеветы. Пусть мой оппонент, как говаривал наш бывший президент, «помучается в судах пыль глотать», доказывая, что: а) я был уволен из ИЯЛИ; b) был уволен за регулярные прогулы; c) был уволен П.Н. Старостиным. Поскольку все это он написал черным по белому, а это все наглая ложь, то, полагаю, что смогу отсудить у этого клеветника 1 (один) рубль в свою пользу. С паршивой овчинки – хоть шерсти клок.
Но если абстрагироваться от его личных лживых выпадов и оскорбительных намеков, то и сам текст предстает не в лучшем свете. Вызывает раздражение не только развязность тона, отсутствие логики и жонглирование мелкими фактами, но и общая скукота и бестолковость. Как писал великий русский поэт одному «усыпительному зоилу», который также был любителем писать доносы на коллег в жандармское управление:

«Не то беда, Авдей Флюгарин,/ Что родом ты не русский барин,/ Что на Парнасе ты цыган. / Что в свете ты Видок Фиглярин: / Беда, что скучен твой роман».
Попытаемся вспомнить, с чего, собственно, все начиналось. Делаю я это исключительно для того, чтобы читатель окинул взором всю картину, а не утонул в море той самой субстанции, которую обильно вылил на страницы своей статью мой оппонент. Итак, один молодой, но не по годам необразованный историк решил начать атаку на татарскую науку. В чем причина – разберемся позднее. Сейчас нам важнее отметить его дальний замах. Сначала он обозвал всех татарских (впрочем, есть вопрос: может быть, он имел в виду вообще всех казанских?) историков «деревенщинами», которые мыслят узко в рамках своей «националистической» кормушки, послушно выполняют приказы обкома и отгоняют прочь «чужаков». Далее он большую статью посвятил «доказательствам» в виде пары фокуснических фраз присутствия славян в Среднем Поволжье, за представителями которых он считает население, оставившее именьковскую археологическую культуру. Но большую часть своего опуса он посвятил защите «исторических прав» русских (как наследников этих мифических славян) на землю и недра Поволжья, а все это заключил изящным пассажем, который вполне можно было бы назвать «апелляцией к городовому»: посетовав на свое мученичество и горькие страдания, выпавшие на его долю, когда он трудился на поприще «правдивой русской истории», он прямо обратился к РАН с настоятельной просьбой взять его под «отеческое» крыло и поручить ему «изучать» этот вопрос, соответственно запретив казанским провинциалам прикасаться к сиятельным мощам «благородных славянских предков».

Видимо, только москвичам пристало изучать «политически ответственные исторические явления», а другим, как и раньше: «Суди, дружок, не свыше сапога!». Мысли довольно понятные и простые, как блеянье тех копытных, чьи шкуры идут на полушубки. Но таковы уж нравы у тех, кто думает, что «психологически живет уже в XXI веке», а на самом деле не вырос еще из «сталинской шинели», от которой так и тянет зловонным душком «сермяжной овчины русско-советского империализма».
В ответ на это мне пришлось разобрать все эти «научные» доводы, показать теоретические заблуждения советской археологической этногенетики, из которой выросла гипотеза о славянстве «именьковской культуры», и подчеркнуть, что нет никаких научных оснований полагать, что в раннем средневековье в Поволжье жило сколько-нибудь многочисленное население, говорившее на одном из славянских диалектов. Доказать, так сказать, «отсутствие присутствия» славян. Но главное, полагаю, удалось показать, что и ранее и ныне в сути этого вопроса лежит политика агрессивного русского «культурного расизма», стыдливо прикрытая борьбой против пресловутого «буржуазного национализма и сепаратизма».
В ответном послании мой оппонент не посчитал нужным отвечать на главный и коренной вопрос нашей дискуссии. Три ключевых аргумента – неславянская принадлежность зарубинецкой культуры, что с теми или иными оговорками является общепризнанным фактом в науке, а именно с ней именьковская культура имеет наибольшее сходство;

молчание источников о славянах в Поволжье (сакалиба – это неоднозначный и ситуативный средневековый арабский термин); языковые данные не позволяют говорить о бытовании славянского языка в Поволжье (в лучшем случае какого-то диалекта – общего предка славянских и балтских языков) – он так и не опроверг, а, следовательно, все его построения рассыпаются, как песочный замок от морского прилива. Аргументов против этого у оппонента не нашлось, зато есть обвинения и попытки нудно и многословно доказать, что в моей статье есть ошибки, умолчания и неточности. Таковых «румяный критик мой, насмешник толстопузый», как писал поэт о своих визави, насчитал ровно 65. Очень благодарен ему за тяжкий и, боюсь, неблагодарный труд по выискиванию «блох». Когда в другой раз мне понадобится «ловец блох», я буду знать, к кому обратиться. Итог, однако, печален. Как говаривал поэт: «Твои догадки – сущий вздор,/ Моих стихов ты не проникнул».
Действительно же суть спора понятна всем, и она измеряется отнюдь не количеством моих «ошибок», реальных и мнимых. Правда в том, что даже если каждую из 65 «блох» раздуть пустыми словесами до размеров слона, то все они не перевесят одной простой мысли, которая осталась моим «румяным критиком» непоколебимой, а именно – нет и не было никаких доказательств присутствия славян в Поволжье в IV — VIII вв.

Все – точка! Спор окончен. Однажды, когда Наполеон воевал в Испании, он инспектировал какую-то крепость. При приближении императора Франции его должны были приветствовать многократным залпом из крепостных орудий. Но пушки молчали. Когда разъяренный Наполеон начал отчитывать коменданта, тот в оправдание сказал, что у него было 65 причин не стрелять. «Какие?» – заинтересовался император. «Во-первых», – отвечал комендант, – у меня почти не осталось пороха». «Все, достаточно, – прервал его Наполеон, – дальше можете не продолжать, этой одной достаточно». Вот и в нашем случае. Мой оппонент может сколь угодно долго и нудно пытаться дискредитировать меня как историка, археолога или этнолога, выискивать реальные или мнимые ошибки или недоговоренности, – все это ни на йоту не отменяет того факта, что спор он с треском проиграл. А все это многословие, граничащее с переливанием из пустого в порожнее, с логическими ошибками и прямыми противоречиями, сдобренными недомолвками и прямыми подтасовками, – все это лишь попытка «сохранить лицо» в условиях, когда хранить уже нечего.
Но вдобавок несколько слов об этике и фальсификации в опусе моего оппонента. Сначала о людях, которых наш «критик румяный», походя «мешает с болотной слизью», и которые или уже не могут или не желают вступать с подобным человеком в полемику.

Главный огонь критики его направлен, разумеется, на Альфреда Хасановича Халикова – великолепного археолога, энциклопедиста, своими руками раскрывшего для науки древнейшие и средневековые периоды истории Поволжья. Вклад его несравним и пока еще недооценен. Его исследования верхнепалеолитических стоянок и Пепкинского кургана, Новомордовских стел и ананьинских могильников, Писеральского кургана и Балановского могильника, раннебулгарских Большетарханского и древневенгерского Большетиганского могильников, Билярского и Казанского городищ, – все это выдающие достижения казанской школы археологов, снискавшие ей европейскую известность. Кроме того, он создал целую научную школу, к которой я не без гордости отношу и себя. Интересно, а к какой школе может отнести себя маргинальный историк А.В. Овчинников? К московской? А сами москвичи об этом знают?
Далее этот «Дантес от историографии» пишет, что Халиков и его коллеги и ученики, оказывается, были и являются некоей «обычной средневековой общиной, которая не терпит появления на своей территории «чужака» и одновременно всецело в своей работе подчинена интересам государства». Оставим в покое вопрос о том, на какое государство намекает оппонент. Видимо, СССР, но разве, к примеру, А.П. Смирнов служил другому государству и не являлся членом «постобщины московского института археологии»?

О нравах этого, отнюдь не идиллического учреждения могут много порассказать люди, работавшие там и не нашедшие общего языка с руководством. Тогда о чем это наш критик?
Здесь следует высказать суждение еще об одной мысли нашего оппонента, которые он высказывает везде — от своих статей и диссертации до газетных опусов. Речь идет о пресловутом делении всех отечественных историков и археологов на «провинциальных» и «столичных». Так, получается, что А.Х. Халиков, В.Ф. Генинг и П.Н. Старостин – это вечно ошибающиеся и «националистически» настроенные «провинциалы», а А.П. Смирнов – столичный человек, дворянин от археологии и рыцарь «чистой» науки, далекий от мирской суеты. Разделение это настолько наивное же, насколько же неверное. Можно даже сказать проще и яснее – глупое. Например, у нас в ИЯЛИ работал прекрасный специалист С.В. Кузьминых. Потом он переехал в Москву и ныне успешно трудится в Институте археологии. Так, объясните мне: «столичный» или «провинциальный» археолог? Или когда он стал «столичным»? Сразу после приема на работу или через год, или пройдя какую-то «инициацию»? Или, например, А.А. Бурханов учился в аспирантуре в Институте археологии и какое-то время работал там, значит, он столичный археолог? А как быть с ленинградскими коллегами? Можно ли назвать академика двух академий и почетного профессора полутора десятка зарубежных университетов В.М. Массона «провинциалом»?

Ладно с Петербургом. Наш оппонент на это скажет, что Питер – это вторая столица. Но был ли, например, «провинциалом» академик А.П. Окладников, создатель и многолетний директор ИИАЭ СОАН СССР, человек с мировым именем? Наверное, был, поскольку в разговорах со мной очень комплиментарно отзывался о Халикове. И совсем уж «провинциал» нынешний директор этого института А.П. Деревянко – академик-секретарь РАН, крупнейший в мировой науке палеолитчик, который поддержал наши исследования в области тысячелетия Казани. Вообще же эта «теория москвоцентричности» недвусмысленно характеризует комплекс неполноценности самого автора. Явно, что он сам ощущает себя не просто провинциалом, но и изгоем. Для него научный мир видится в виде трех сфер: низший – интеллигенты в первом поколении из Н-ского района, чуть выше – провинциалы, а сверху, в сияющей вышине – столичные ученые. Этот психологический этюд описал поэт, говоря об Аракчееве: «В столице он капрал, в Чугуеве – Нерон». Мечта нашего «Нерона» так же проста, как блеянье – приобщиться к столичному научному бомонду, хотя бы мысленно. Отсюда его стремление изучать А.П. Смирнова и всячески превозносить «столичные» достижения и преклоняться перед ними. Это своего рода «компенсаторское» сознание, попытка хоть как-то приблизить себя к «столице», стремление подняться в своих собственных глазах над серой провинциальной публикой, объяснить себе и окружающим, почему он едва ли не поет вслед за изгнанным пиитом:

«Пора! В Москву! В Москву сейчас!/Здесь город чопорный, унылый…» Ну не будем смеяться. Надеюсь, что эта «детская болезнь москвофилии» еще поддается клиническому лечению.
На фоне таких комплексов понятна его патологическая ненависть к А.Х. Халикову и его ученикам. Якобы он, сын сельского учителя, возрождал в институте традиции своей общины, давил инакомыслие и был злобным цензором. Во-первых, может, отец Халикова и был когда-то сельским учителем, но большую часть своей научной биографии он являлся доцентом химфака КГУ, причем в то время, когда кандидатов наук можно было посчитать по пальцам, не то, что сейчас, когда критерии оценки аспирантов сильно снизились, а в Институте энциклопедии они вообще, очевидно, ниже плинтуса. Во-вторых, у самого Альфреда Хасановича были прекрасные учителя – Н.Ф. Калинин, также выпускник гимназии (ничем не уступавший такому же провинциалу А.П. Смирнову). Возможно, наш оппонент скажет, что в сравнении с учителем Халиков был уже не столь интеллигентен. Но если мы примем эту теорию снижения качества образования и научной состоятельности, то в конце концов, боюсь, придем к выводам, которые могут унизить нашего оппонента, поскольку ему от былой интеллигентности классиков уже ничего, как видим, не осталось.
Между тем, в аспирантуре и докторантуре А.Х. Халиков учился в Москве, где его научным руководителем его был О.Н. Бадер.

Учитывая его многочисленные поездки на международные конференции, чтение лекций за рубежом и почетные звания ряда зарубежных университетов, издание книг в Финляндии и Венгрии, – все это делает его величиной вполне европейского уровня. Чем, кстати, А.П. Смирнов, при всем к нему уважении, похвастаться не мог. При всех научных достижениях Халиков оставался интеллигентным человеком, строгим учителем и прекрасным собеседником. Он ни в чем не уступал столичным археологам, а широтой взглядов, стремлением к новизне и жаждой открытий превосходил многих из них, почивавших на лаврах. Например, он сохранял вполне дружеские отношения с В.Ф. Генингом, хотя они и критиковали друг друга. В науке такое бывает, но при этом только порядочные люди сохраняют взаимное уважение, а только бездари и серость считают критика смертельным врагом.
И вот про такого человека наш «историограф», разводя чернила «слюною бешеной собаки», пишет: «Постепенно вокруг него сформировался круг «учеников» – административно подчиненных ему научных сотрудников, в основном выходцев из сельской местности. Не хочу никого обидеть, но факт есть факт – для этих людей наука была прежде всего способом достижения положения в обществе, приобретения материальных благ и т.д.».

Уже обидел! Разумеется, это все гнусная клевета и не только потому, что никто из известных мне археологов не достиг «положения в обществе» и не «приобрел материальных благ», но и в том, что «в основном» это были выходцы отнюдь не из сельской местности, а вполне себе горожане во втором-третьем поколении.
Тут самый смех в том, что состав отдела был далеко не сельский и не совсем татарский. В нем плодотворно работали и Т.А. Хлебникова (ученица А.П. Смирнова, надо думать, тоже входила в «халиковскую постобщину», или в логике нашего оппонента опять есть изъяны?), и П.Н. Старостин, и Е.П. Казаков (ученик В.Ф. Генинга). И как тут быть с тезисом, что Халиков окружал себя послушными националистами? Еще раз повторюсь, что автор всех этих инсинуаций просто не представляет себе, как функционировал настоящий отдел научного института в советские годы. Сам я был свидетелем того, какие яростные споры разгорались вокруг тех или иных проблем. Никто и никогда не мог, кроме Советской власти и КПСС, диктовать ученому, что и как нужно было изучать и какие оценки ставить. Но и это в определенных рамках и по большим праздникам. Если все было пристойно в рамках ритуального марксизма, то далее никто и не совался – все остальное чисто научная критика и обсуждение. Иными словами, все то, что наш критик зовет словом «науковедение», ссылаясь на некую свою брошюру, – все это чистой воды ложь, помноженная на некомпетентность.

Если эти опусы и зарисовки из жизни Н-ского колхоза – науковедение, то Т.Кун, Х.Уайт и М.Фуко просто отдыхают.
Вообще есть что-то неприятное в том, как г-н Овчинников обходится с людьми. Сначала говорит, что П.Н. Старостин — его первый учитель в археологии, руководитель его дипломной работы, а затем вдруг объявляет его марионеткой, коей руководил из тени Халиков. Вот так прямо, как сказал бы поэт: «Слаб и робок человек,/ Слеп умом…» Как-то это плохо соотносится с его показным славословием в адрес своего учителя. Во-первых, это, разумеется, неправда. В научном плане П.Н. Старостин отстаивал свои собственные взгляды. Что думал по этому поводу А.П. Смирнов, меня мало интересует, поскольку я слышал на этот счет мнение самого Петра Николаевича. Другое дело, что сейчас кое-кому они могут показаться татарским национализмом. Во-вторых, будучи добрый десяток лет секретарем парторганизации ИЯЛИ, Старостин не только не зависел «административно» от завотделом, но мог при определенных условиях создать ему серьезные трудности. Но даже на минуту поверим, что Халиков действительно «давил» на своего ученика, заставляя его отстаивать чуждые взгляды. Но беда в том, что учителя нет с нами уже полтора десятка лет, а ученик никак не отказывается от «навязанных» гипотез. Даже во время обсуждения злополучной статьи в первом томе «Истории татар», хотя его фамилия и стояла под текстом, он категорически отказывался принимать на себя ответственность за этническое определение именьковской культуры, перекладывая ответственность за это на соавтора – С.Г. Кляшторного. Иными словами, нет оснований полагать, что Старостиным кто-то манипулировал.

Сам Старостин, разумеется, не будет публично отвечать на злобный навет своего «ученика», но мы должны восстановить справедливость и еще раз поздравить Вас «господин соврамши». Впрочем, как говаривал по такому поводу Павлик Морозов: «Ради красного словца не пожалею и отца». Наш же «румяный критик», видимо, ценит родного отца еще меньше, чем учителей. Иначе как объяснить, что он, сын татарина-кряшена, считает себя русским атеистом. То есть он совлек с себя ветхого Адама и стал совершенно русским человеком. Ну а как говаривал еще дедушка Ленин: «Обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения».
Впрочем, таких проговорок имени З. Фрейда так много в опусах нашего оппонента, что в пору уже писать целую диссертацию по психоанализу сравнительно недавно обрусевших татарских историков на службе империи. Например, эта «странная фраза» о татарских археологах, взалкавших материальных благ. В этих словах любой может увидеть именно цели занятий наукой самого нашего борца с «постобщиной» и зависть, что кто-то «из сельских» добился своего, а его, такого хорошего, в свое буржуинство не пускают, не признают за своего. Вероятно, в этом-то кроется весь пафос его нападок на татарскую науку. Отвергли его диссертацию, как весьма слабую и попавшую впросак между археологией и историографией. Но наш оппонент не способен признать свои ошибки, просто, видимо, в силу некоей мании величия.

Как говаривал один персонаж «со дна»: «Ежели людей по работе ценить… тогда лошадь лучше всякого человека».
Помнится, один бесталанный австрийский художник Адольф Алоизович, не попав в Академию художеств, смекнул, что причиной этого было то, что в комиссии был еврей, и с тех пор жизнь его пошла в борьбе с этим вселенским злом. Нашему визави и думать не пришлось. С самого начала ему было ясно, что татары в Институте истории его не возлюбили. Почему они, бездари, такого немереного таланта не разглядели? Ответ прост, как меканье овцы: потому, что все они суть деревенская община и кубло националистическое на службе сепаратизма, изгоняющая из своих рядов «чужого» обрусевшего русского патриота. И вся жизнь его с тех пор потекла по нужной колее. Как сказал дипломат А. Грибоедов: «Чтобы чины добыть, есть многие каналы…» Видимо, наш господин ниспровергатель пошел служить не только за чины и звания, но пуще из призвания к доносительству, очернительству и копанию в чужом грязном белье. А тут тебе и материальные блага, и положение в обществе. Совместить полезное с приятным, согласитесь, не каждому удается.

Но когда дело доходит до науки, например, о славянах и именьковской культуре, наш оппонент, что называется, «плывет», как боксер после нокдауна. Не в силах опровергнуть аргументы по существу, он пытается подгрызть и покусать их со всех сторон и утопить суть дела в словесах. Логика у него, как у того червячка, который, попав в вагон с яблоками, решает: «Не съем – так надкушу»! Это неглупо. Одни читатели через три месяца уже не вспомнят, о чем шла речь ранее, а другие могут подумать, что если сто раз о большой правде сказать маленькую ложь, то это бросает на нее мрачную тень. Однако он напрасно полагает, что кто-то будет соревноваться с ним в словоблудии. Если всех его блох давить – жизни не хватит. А я, в отличие от своего «прелестного» критика, еще способен что-то сделать в науке. Вот и встретимся на научной конференции, где он расскажет нам, что методика Косины не оказывала влияния на советскую археологию или что после 1951 г. советская археология, отринув «теорию стадиальности», переродилась и стала наукой, а не «служанкой марксистского богословия».
Однако есть несколько моментов, которые характеризуют методы, с позволения сказать, критики нашего оппонента. Их не так много, ведь, как любил говорить муж тов. Крупской: Он герой «оговорочки». Цепляние за слова, масса излишних подробностей, уточнений и указание на некие «неточности», которые он приписывает оппоненту.

Вот он опять полощет всуе имя Р.Г. Фахрутдинова, пытаясь слепить из него своего сторонника, тянет любое лыко в строку, чтобы создать нужный эффект у читателя. Один раз я уже пытался оградить известного археолога, прекрасного историка и великолепного популяризатора науки, чьи книги подвигли к занятиям наукой целые поколения ученых, от этих инсинуаций. Не могу промолчать и сейчас. Утверждаю и готов это доказать, что Р.Г. Фахрутдинов никогда не выступал против миллениума Казани, что возня вокруг клада монет «раздута» не властями, а журналистами, падкими на любой скандал. Никто из его коллег и не воспринял эту бурю в стакане с водой всерьез. Наш же «раздувало жарких сплетен» изобрел целый триллер. Дескать, концепция Иски Казани напрочь подрывает версию миллениума Казани, за что и был Фахрутдинов подвергнут опале. Как человек, проводивший раскопки на Камаевском городище и Урматском селище, должен ответственно заявить, что ни хронологически, ни культурно эти памятники никак не связаны с начальной датой основания Казани. Вся эта выдумка нашего «раздувалы» основана на его же невежестве. Видимо, чем меньше он знает, тем с большим апломбом пишет. Включает фантазию и утверждает, что памятник XV — XVI вв. опровергает датировку Казани XI в. Раньше я полагал, что г-н Овчинников знает археологию хотя бы в пределах вузовского курса, но сейчас в этом уже сомневаюсь. Невежество его даже в пределах археологии Татарстана просто потрясающее. Но какое «неглиже с отвагой» судить о вещах, ему малознакомых!

Он возмущается, что я неверно указал, что якобы А.П. Смирнов считал именьковские памятники славянскими, даже грозит мне тем, что, дескать, «не будет советовать коллегам читать и ссылаться на мои книги». Как будто он раньше их читал и рекомендовал коллегам. Свежо предание, да верится с трудом! Я все же настаиваю, что А.П. Смирнов всемерно пытался найти древних славян в памятниках Поволжья. Другое дело, что у него это не получалось. Он передергивал с хронологией, подтягивал факты и в конце концов в 1972 г. попытался доказать, что «именьковская культура сложилась в результате интеграции племен позднегородецкой и пьяноборской культур». Уже тогда эту экзотическую точку зрения не поддерживал никто, и она осталась памятником научного заблуждения. Вопрос в другом: а зачем вообще наш оппонент приплел в этот спор Смирнова? Очевидно, затем, чтобы сказать сакраментальную фразу о том, что «полемика достигла своего накала в конце 1960-х – начале 70-х гг. в спорах между местным казанским археологом А.Х. Халиковым и административно подчиненными ему учеными, с одной стороны, и московским археологом А.П. Смирновым – с другой» и представить «столичного» ученого мужа борцом против всяческих татарских извращений истории Поволжья. Простите покорно, но я опять должен заметить, что здесь наш автор, как это часто с ним бывает, «шел в комнату, попал в другую»! Если А.П. Смирнов ошибался, считая, что «именьковцы» относятся к финно-угорским племенам, а Халиков и его последователи, то к тюркам, то к уграм, то к балтам, то значит, они все ошибались.

И в чем здесь превосходство «столичного» археолога? В том, что он ошибался «политически грамотно»? Уже отмечалось, что именно Халиков был гораздо ближе к современному пониманию сути проблемы. Но такая логика нашему «румяному критику» явно не подходит. Она ломает светлый образ Смирнова как археолога «без страха и упрека» и не дает повода впасть в истерику по поводу «административно подчиненных» археологов Татарстана, живущих «постобщиной» под гнетом «восточных деспотов» из обкома. Эх, молодость, молодость! Знал бы он этих кураторов науки из обкома! По-моему некоторые из них не только исторических книг, но и трудов В.И. Ленина не читали. Куда им было давать указания археологам! Его попытки «пристегнуть» Смирнова к спору о славянстве «именькова», которые он последовательно, хотя и довольно топорно проводит и в газете, и в своей диссертации, нужны, чтобы словами Смирнова клеймить Халикова. Факт же то, что ни Г.И. Матвеева, ни В.В. Седов не упоминают Смирнова как своего идейного вдохновителя. К спору о «славянстве» именьковской культуры он вообще никакого отношения не имел. С помощью этой выдумки пытающегося придать себе лишний вес. Как сказали бы борцы классического стиля, за счет Смирнова наш визави хочет из веса «мухи» перейти в вес «барана». Но его потуги напрасны.

Приходилось неоднократно писать в научных статьях, что проблема не в том, кто был прав больше: Халиков или Смирнов. И тот, и другой использовали неверную, ошибочную и ущербную методику сопоставления археологической культуры и этноса. Но наш оппонент предпочитает говорить о другом – был ли Г. Косинна учеником Монтелиуса, знал ли Л.С. Клейн немецкий язык, как соотносятся «вульгарный социологизм» и «метод восхождения», и о том, какая передовая и прекрасная археологическая наука была в СССР. Все это и еще множество других вопросов и проблем можно обсуждать и спорить. Вот только к проблеме, заявленной выше, все это имеет лишь касательное отношение.
Суть проблемы в том, что археологическая культура не есть некая объективная реальность, а научная абстракция. И сама по себе группировка имеющегося материала не дает оснований для постижения характера языка и этноса древнего населения. По сути, этим сопоставлением должна заниматься уже не археология, а история и/или этнология, поскольку она аккумулирует данные других смежных наук (лингвистики, этнографии, антропологии и генетики). Однако в советской археологии все было не так. Сам «метод восхождения» был основан на неверном методическом постулате о том, что сама археология способна давать материал для подобных выводов.
Вот и сам наш «румяный критик», гордый своими познаниями в этнологии, «ничтоже сумняшеся», пишет: …этот тезис (что каждый этнос имеет свое самосознание. – И.И.) верен только для нового и новейшего времени, когда группе населения при помощи газет, телевидения, Интернета, книг… легко «объяснить», кто они и откуда; кто «друг», а кто «враг»; кто «свой», а кто «чужой» и т.д. Но перекладывать подобный критерий определения этноса на древнее время, по моему мнению, есть очень серьезная ошибка – «ошибка модернизации прошлого»».

Древнее население точно не знало Интернета, но, как это нашему «этнологу от смирнововедения» не покажется парадоксальным – этническое самосознание у них было. Иначе это не этнос, а клуб филателистов. Пусть наш критик думает, что хочет, в меру своих ограниченных знаний об этнологии, но в реальности каждое племя и этнос прекрасно знали, кто они и чем отличаются от соседей. Примеров – несть числа. Гуроны прекрасно знали, что они гуроны, а не могикане, апачи, что они не навахо, зулу, что они не коса и далее везде. Пусть наш оппонент приведет хотя бы один пример существования этноса без самоназвания и самосознания, и я обещаю, что умру от смеха. Или автор просто не делает различий между нацией и средневековым этносом? Комедия положений в том, что и сам наш критик в этом в том же абзаце сам себе прямо противоречит! Говоря об именьковцах, он вдруг, позабыв, что писал несколькими строчками ранее, заявляет: «…между самой северной в Предкамье именьковской крепостью… и памятниками финно-угорской азелинской культуры имеется своеобразная «нейтральная полоса» в несколько десятков километров, где нет ни именьковских, ни азелинских материалов; перед нами налицо противопоставление типа «свой» – «чужой»». А далее вдруг вспоминает о самосознании населения Руси, хотя в Киеве XI в. Интернета точно не было. Значит, все-таки наличие самосознания — это не всегда «модернизация прошлого»? Сам пишет и сам же себя опровергает. Раздвоение сознания, однако. Прямо как у той унтер-офицерской вдовы, что сама себя высекла.

Я понимаю, что некоторым в вузе, видимо, плохо давалась этнология и этот ущерб в образовании сказывается до сих пор. Но, господин хороший, хотя бы следуйте обычной логике! То ли с логикой в вузе было туго, то ли вы ее изучали, как и именьковскую керамику – с завязанными глазами и на ощупь. Вот она и получается какая-то «бугристая».
Но, допустим на миг, что самосознания у народов в древности не было. Как же изучать этнические проблемы в древности? Ответ «смирнововеда» прост – погребальный обряд, единые хозяйственные занятия, сеть городищ, керамика. Все! Круг замкнулся. «На колу мочало – начинай сначала»! Именно такая методика разрабатывалась Косинной и его последователями, недаром эту концепцию его критики иронично называли «каждому народу – свой горшок». И именно этот метод называется «методом археологической этногенетики», который применяли отечественные археологи, а некоторые используют до сих пор. Брались какие-то отдельные элементы культуры, по словам нашего оппонента, «ядро культуры», т.е. «суммы признаков, идущих от начал до конца культуры» (в конечном счете, как показывает практика, все упирается опять-таки в пресловутые горшки). И на этой основе строились выводы об этногенезах и этнических контактах. Такой подход именно то, чего не признают нигде в мире и нещадно критикуют даже отечественные этнографы. Это и есть та «каинова печать» марксизма в отечественной археологии, которая не изжита до сих пор.

Ведь это только наш незадачливый критик полагает, что истина открыта только «столичным» ученым и тем, кто к ней приобщен, а все остальные – националисты или отрабатывают враждебный Москве заказ со стороны провинциальных властей, или, страшно сказать, «мировой закулисы». В действительности, мы имеем дело с полным произволом и субъективизмом в выработке этих самых критериев «ядра культуры» (кстати, покажите мне хотя бы одного этнографа, который бы согласился бы с тем, что этнос можно определить по какому-то «ядру культуры») со стороны всех археологов, кто придерживается концепции «археологической этногенетики». Часто, археологи не могут даже договориться, какие памятники относить к той или иной культуре, не то, что об «этнических признаках»! Вот с той же именьковской культурой. Это единая культура со своим ареалом или чересполосица различных культурных элементов? Могильник с трупоположением – инокультурное включение, саморазвитие или часть «ядра культуры»? Все ответы разные и они, следовательно, сущностным образом влияют на выводы различных авторов об этносе.
Дело не в «провинциальности» (она присуща и столице), не в националистических происках, а в ущербности самой этой методики. Пока она будет господствовать, не изжить субъективизм, когда одну и ту же культуру с равными основаниями будут называть тюркской, угорской, иранской и славянской.

Будут спорить, какие истоки этот горшок имеет – восточные, западные, славянские или тюрко-угорские. Вот и автор, вслед за Е.П. Казаковым, смешит нас чудным гибридом (Марр и Лысенко могут спать спокойно – дело их живет!): именьковцы де, «угро-сарматы», а можно было еще «венгро-скифами» или «гунно-таджиками» их назвать, – все равно никто не понимает что это за помесь ужа с ежом.
Именно подобный субъективизм, происходящий, еще раз повторюсь из самой природы археологического знания, и заставляет требовать сменить методику, подходить к этническим определениям с более строгими критериями научности. Подобную попытку применительно к средневековому этносу булгар и татар я разработал в ряде своих статей и монографий, докладывал на международных и всероссийских конференциях. Наш «румяный критик», очевидно, закончивший свое этнологическое образование «Основами этнологии» выпуска прошлого века, ернически заявляет, что все уже давно придумано и я «изобретаю» велосипед. Да, я изобрел свой велосипед! Но он мой и он более конкурентоспособен, чем другие, поскольку пока еще никто не нашел в нем изъяна, тогда как мой насмешник катается на деревянном самокате и гордится тем, что на нем катались еще его деды и нет нужды его менять. Пусть возьмется и напишет статью об этносе именьковской культуры с теоретическим ее обоснованием – вот тогда и будем судить, способен ли он дедовский самокат «самокатить» или все познания нашего критика в археологии – это вольный парафраз мыслей своего кумира.

Другой метод нашего критика заключается в том, что он раз за разом демонстрирует поразительное, поистине энциклопедическое невежество. Он раз за разом «с ученым видом знатока» судит и рядит о вещах, в которых ничего не смыслит. Судя по всему, он действительно, получил лишь много знаний обо всем, но минимум во всех конкретных исторических проблемах. Но главная его проблема не в том, что он профан (в философском смысле этого слова), но он еще и воинствующий невежда. Чем меньше у него знаний, тем активнее он в них уверен. Очень боюсь, что в этом медицина уже бессильна – это клиника.
Например, философию изучают в вузе, и она входит в кандидатский минимум. Но все это прошло как-то мимо. Вот обширная цитата из его опуса: «Прежде всего, уважаемый оппонент имеет смутное представление о самом «методе восхождения», который им характеризуется следующим образом: «от изучения отдельных предметов и объектов к анализу культур и от него к созданию полноценной картины истории». Но ведь это абсолютный бред! Любой студент, изучающий философию, объяснит И.Л.Измайлову, что марксистский метод восхождения – это путь «от абстрактного к конкретному», а не наоборот («от конкретного к абстрактному»), как считает Искандер Лерунович (ошибка № 4)». Вот уж приложил, так приложил. От всей души. И не надо добавки. И главное, что простой читатель или уже забыл марксистскую талмудистику, либо никогда, как и наш оппонент и не учил ее. Но зато каков стиль! Умри, Денис, лучше не скажешь!»
Однако, если мой приятель сер, то я-то сед и марксистскую эту вашу науку впитал с младенческих ногтей – учителя впечатали ее в умы каленым железом.

Это современная молодежь изучает философию полсеместра, а о марксизме имеет, видимо, представлений меньше чем о мазохизме. Давайте разберемся. Основой марксистской теории познания является принцип первичности материи. Как писал философ В.И. Ленина в конспекте труда Гегеля: познание развивается «от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике». Это надо понимать так, что сначала изучаются первичные факты, а на их основе строятся гипотезы и теории. А вот если наоборот, то это, простите, в лучшем случае объективный, а в худшем – субъективный идеализм. По классикам марксизма исторически познание развивается от единичного к общему (один из принципов диалектики), от осознания объекта как единичного к выявлению у него общих свойств, установлению его тождества с другими объектами. «Материализм в полном согласии с естествознанием берет первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи (органическая материя)» (К. Маркс, Капитал, т. I, с. 388). Вся суть в диалектике принципов познания. Вот когда собран первичный материал, выявлены связи между различными объектами и явлениями, то наступает время обобщений и абстракций. Абстрактное человеческое мышление, познающее сущность предметов объективного мира через данные, получаемые органами чувств, есть вместе с тем и обобщающее отражение внешнего мира.

В отличие от чувственных восприятий, которые являются наглядными, чувственными образами, копиями предметов окружающего мира, понятия являются опосредованными образами внешнего мира, отображенными при помощи слов и предложений. С помощью научных абстракций наука выделяет, анализирует отдельные стороны предметов и явлений, а затем восходит от абстрактного к конкретному, т. е. воспроизводит в теории объективный процесс развития предметов и явлений в очищенной от случайностей форме. Следовательно, как указывал Маркс, «метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его духовно как конкретное» (К. Маркс, К критике политической экономии. М., 1951, с. 214). Применительно к археологии это означает изучение конкретных объектов, сопоставление их между собой, выявление связей и общности, а затем создается модель (археологическая культура – абстракция), на основании которой и в связи с которой можно изучать на новом витке познания конкретные объекты (например, новые памятники). Вот ровно это и называется марксистским «методом восхождения» в советской археологии, но об этом я уже писал. Иными словами, должен со всей ответственности заявить своему «усипительному зоилу», что даже азы марксистской философии он не осилил. Науке наук, Вам, сударь мой, следует еще подучиться. Если не осилите, то обращайтесь – пособлю с пособиями. У меня есть отличный курс лекций для особо бездарных студентов, выпуска Н-ского педтехникума.

Еще хуже у нашего автора с этнологией. Я уже отмечал, что он может допустить существование народов без самосознания. Но, дальше еще хуже. Чтобы никто не упрекнул, что я просто издеваюсь, привожу цитату дословно: «Если следовать логике И.Л.Измайлова, то и современной американской нации не существует, а есть проживающие на одной территории с разными культурами, менталитетом и уровнем жизни «афроамериканцы», «итальяноамериканцы», индейцы, потомки ирландцев и т.д.». Должен чистосердечно признаться, что я, вслед за всей мировой наукой, так и считаю: американской этнокультурной нации не существует. Видимо, автор не понимает о чем хочет сказать. Дело в том, что американская нация, как согражданство, безусловно, существует, но это не этническое единство, не единая этнокультурная нация. В стране, где родилась знаменитая концепция «плавильного котла», она потерпела сокрушительное поражение. Достаточно сказать, что до недавнего времени 99% браков в США заключались между представителя одной расы, 90% – между представителями одной религии и от 50 до 80% – внутри наций. Ныне вспоминать ее в среде этнологов – признак дурного тона. Она повсеместно вытеснена теорией «салатницы» – все сохраняют свои особенности и все в одной миске. Этот вывод был под запретом в СССР, поскольку мешал объединить всех нас в единый «советский народ», а ныне мешает теоретически обосновывать ассимиляцию инородцев в «российскую нацию». Впрочем, моему русскому оппоненту все это невдомек – он учился ассимиляции по правильным учебникам и не нуждается «националистической этнологии».

Велики знания нашего автора и в области истории. Вот он пишет: «территория волынцевской культуры один в один совпадает с территорией «Земли Русской (в узком значении этого слова)». Это полная ерунда: ареал этой культуры частично совпадает лишь с расселением племени северян. Или такой перл: «не нужно через запятую указывать сарматов и аорсов, потому что аорсы – это одно из сарматских племен, т.е. те же сарматы (ошибка №8)». Прекрасно, что автор читает вузовские учебники по истории и знает, какие племена входили в состав сарматов. Беда только в том, что старик Старбон писал эти названия через запятую и считал их разными народами. Вот незадача! Или вот наш критик считает дурным анекдотом, что салтовское население владело более развитыми формами земледелия. Его славяноцентризм понятен, но упрямые факты говорят о том, что славяне Подонья использовали в то время подсечно-огневое земледелие, в то время как «салтовцы» – плужное, применяли виноградарство и бахчеводство. Что здесь сказать, настоящая история не похожа на вузовский учебник археологии под редакцией Авдусина.
Но особенно долго я смеялся, когда прочел это: «странным выглядит то, что при упоминании арабских авторов И.Л. Измайлов называет только их отчества и забывает про имена. Ибн-Фадлан – это все равно, что по-русски «Фадланыч» … Конечно, перед полетом мысли И.Л. Измайлова, это сущий пустяк, но все-таки…(ошибка №29)». Какой, однако, строгий и взыскательный экзаменатор! Пустяк, но 29 ошибку мне приколол.

Читаю этот пассаж в десятый раз, а мне все смешно! Вот уж точно, когда Боги хотят унизить человека, то лишают его разума. В своем наивном русскоцентризме, наш строгий зоил, очевидно, полагает, что у всех народов и культур имяобразование должно строиться на русский манер – ФИО. По его логике надо, вероятно, впредь писать на русский манер имена всех исторических персонажей. Например, Александр Филлипович Македонский или Бату Джучиевич Чингизханов, а вот еще лучше – Йездигерд Перозович Сасаниев. Вот это, я понимаю, революция в исторической науке. Надо отписать кремлевской комиссии – пусть восстановят справедливость. Однако ж настало время и для горького разочарования. Докладываю моему «румяному критику», что это не совсем так. Вернее, совсем не так. Например, у тех же арабов было много форм имен: алам – первичное имя, кунья – тектоним, производный от имени (например, Абу-Али, -дин, -ад и т.д.), насаб – производное от алама (с добавлением ибн/бен) и лакаб – прозвище, титул, а также нисба – имя, обозначающее этнос, город, социальное или сословное положение и т.д. В процессе жизни средневековый араб мог обладать несколькими именами, которые накапливались или забывались, а их многочисленные и меняющиеся комбинации зависели от многих факторов. Как правило, запоминались потомкам наиболее простые и выразительные комбинации, хотя существовали справочники, где фиксировались полные списки имен. Например, у Ибн-Фадлана оно звучит так: Ахмад Ибн-Фадлан Ибн-аль-‘Аббас Ибн-Рашид Ибн-Хаммад. Согласитесь, что каждый раз писать полное имя было бы затруднительно, даже для средневековых авторов.

Они и не писали, а сокращали до общепринятой части. А вот имя знаменитого Авиценны (уже его европейская калька говорит, что уже в средние века его звали просто Ибн-Сина, по мысли нашего критика, «Синыч») Абу-Али аль-Хусейн ибн-Абдаллах Ибн-Сина. Вопрос на засыпку, что из этого имя, что фамилия и что отчество? Да и, кстати, а знает ли он, когда вообще в России появились отчества? Не буду дальше позорить нашего молодого коллегу, просто скажу, что он просто «описался».
Весьма интересны мысли автора о происхождении булгар, которые, по его мнению, «…до середины I тыс. н.э. принадлежали к сарматам, т.е. говорили на одном из иранских языков, затем под воздействием волн кочевников-тюрков из глубин Азии они постепенно отюречивались, т.е. «сменили» иранский язык на тюркский». Впрочем, я ошибся. Это мнение не столько самого г-на Овчинникова, сколько опять-таки, характерный для его познаний в истории, пересказ взглядов Смирнова. Но если в середине прошлого века подобная версия у историков, еще могла вызвать оживление, а в 60-х гг. – удивление, но сейчас – лишь гомерический хохот. Все факты, в том числе, данные китайских источников свидетельствуют, что протоболгары пришли в Европу из Центральной Азии. Умеренную похвалу идея о «болгарах, как тюркизированных сармат», ведущая свое начало еще с достопамятных марристских времен (это отдельный привет нашему «смирнововеду», который полагает, что советская археология распрощалась с наследием Марра еще в 50-х гг.), может найти только у академика Закиева. Но и он тут же строго укажет, что никакой тюркизации сармат не было, а сами эти сарматы являлись «булгаро-сарматами», а само название «сармат» сохранилось в названии села Сарман.

Весьма трогательное единство взглядов у молодого человека, «живущего в XXI в.» и старого марриста Закиева. Что сказать: «Домы новы, но предрассудки стары». Здесь, как любят говорить пресс-секретари Белого дома, без комментариев.
Передергивание фактов, что, по словам нашего же оппонента, сродни фальсификации, также весьма для него характерно. Вот пример. Он разбирает мою цитату из книги М.Б. Щукина, который с оговорками соглашается, что есть определенное сходство между зарубинецкой и именьковской керамикой, хотя и признает, что «явление это остается загадочным». Наш критик, безусловно, не читал этой книги и начинает в своем стиле фантазировать, как плохой студент на экзамене. Он пишет: «На мой взгляд, говоря о «загадочности» явления (еще раз повторюсь, что и в самой книге и в приведенной мной цитате нет никаких сомнений, что автор имеет в виду именно керамику – И.И.), М.Б. Щукин имеет в виду прежде всего загадочные процессы, происходящие в академических учреждениях Татарстана, которые приводят к тому, что опубликованный археологический материал и сделанные на его основе выводы разительно отличаются друг от друга». Автору это пассажа, который никакого археологического материала не публиковал, просто невдомек, что если опубликованный материал не отличается от выводов, то это просто публикация отчета о раскопках. Выводы и должны отличаться от материала, поскольку являются некоей абстракцией (что он нам рассказывал о диалектике абстрактное-конкретное?).

Вот, когда археологи раскапывают поселение с керамикой, а в публикации пишут, что разговаривали с обладателями этой посуды по-русски или по-татарски, то это, действительно случай, когда материал и выводы разительно отличаются друг от друга. Но это, как мы уже выяснили, ущербность методики, а не происки злокозненных обкомов и аппарата президента. Анекдот, однако, в другом. Поскольку наш «критик румяный» сам не читал этой книги, то от себя пытается вложить в слова Щукина некий политический контекст. Но самое смешное (об этом я не писал, поэтому мой визави этого и не знает), что М.Б. Щукин не поминает в этом абзаце ни татар, ни Татарстан, а под критиком соотнесения зарубинецкой и именьковской посуды, прямо указывает уфимского археолога С.М. Васюткина. Так что там за «загадочные процессы, происходящие в академических учреждениях Татарстана»? Еще раз поздравляю Вас, господин соврамши. Читать, надо книги, однако!
И далее, как говорится, со всеми остановками. «Кажинный час на энтом самом месте». Но нам пора уже заканчивать. Не опровергать же все эти благоглупости, подтасовки и невежественные подначки. Не наше это дело вести курсы ликбеза для остепененных невежд Н-ского района.
В заключении, хочу сказать только одно. Мы имеем дело с весьма характерным случаем, частным выражением одной болезни, симптомы которой подметил еще А.Солженицын: образованщина.

Но современная «образованщина» – это посредственность с огромным гипертрофированным самомнением без глубоких знаний, без понимания сути явлений, зато с избытком наделенная небрежностью и тенденциозностью в подборе фактов, бесцеремонность и хамоватостью в общении с коллегами, которая полагает, что «раз Бога нет, то все позволено», поскольку имеется благословение начальства. Эдакие Молчалины с темпераментом Чацкого, но без его понятий о чести, долге и порядочности или особый тип полурусского фельдфебеля, возомнившего себя Вольтером: «Нет ни в чем вам благодати; /С счастием у вас разлад: /И прекрасны вы некстати, /И умны вы невпопад».
Именно поэтому с подобными персонажами бессмысленно вести серьезный диалог, их следует просто выводить на «чистую воду». Как писал отчаявшийся поэт: «Не рассуждай, не трать учтивых слов,/ Не возражай на писк и шум нахальный:/Ни логикой, ни вкусом, милый друг,/Никак нельзя смирить их род упрямый». Так и в нашем случае. Мы ему аргументы и факты, а оппонент в ответ приводит типичный «последний довод интеллигента из Н-ского района» – «Сам дурак!» и «От дурака слышу!». Судите сами, возможен ли плодотворный диалог в такой ситуации? Предлагаю научному сообществу просто перестать замечать этого персонажа. Для нас уже все с ним ясно, а наша критика только придает ему сил и раздувает как пожар на ветру его болезненное эго. Ему самому ничего доказать уже нельзя – это клиника.
Как гласит известная татарская историческая мудрость: овчинка выделки не стоит!

И в самом конце не могу не добавить, что одна мысль нашего «румяного критика» мне пришлась по душе. Он написал донос в комиссию по фальсификации истории в пользу России с просьбой разобраться в книге Н.Гарифа, нет ли там какой крамолы. Я же предлагаю ему и спор о славянстве именьковской культуры перенести туда же. Вот как эта комиссия скажет – так и будем впредь считать. Славяне, так славяне, угро-сарматы, пусть будут. Нам татарам все равно!
А еще лучше заставить эту комиссию изучить всю историю татарского народа и объяснить, нам сирым и убогим, что в ней и как следует изучать, что можно, а что уже не нужно. Вот тогда наступит в нашей науке полная тишина и благолепие. Как на погосте.
С новым августом 1944 года Вас, господа!

Искандер Измайлов


Заберите себе:

в Twitter в Facebook ВКонтакт В Google Buzz в ЖЖ В Мой Мир в Я.ру

Читайте также:

Прокомментируйте

C правилами комментирования соглашаюсь.