В театре им. Камала состоялась пресс-конференция, посвященная новому сезону, который откроется практически в день рождения Гаяза Исхаки, и это символично. Режиссер театра Фарит Бикчантаев и директор Шамиль Закиров подробно рассказали о предстоящих трех премьерах театра. Планы интересные, и творческое развитие идет явно по нарастающей. Фарит Бикчантаев сформулировал свое кредо: «Считаю, что тюркскому театру необходимо избавиться от излишней перенасыщенности традициями русского психологического театра и переходить на более органические для него суфийские традиции».

Это радикальное заявление, которое показывает, что театр Камала скоро неизбежно поднимется на новые высоты, прежде просто невозможные в условиях не совсем совпадающего с татарским мышлением утонченного русского театрального психологизма. То, что хорошо для московского театра, да и там уже это превращается в дурную бесконечность, бег на месте, повтор, то совершенно не природно для татарского театра. Русский психологический театр становится слишком истеричен, холоден, пессимистичен для татарского театра, природно солнечного, теплого и оптимистического. Для татарского театра сущностен «мон», настроение поэтического полета. Для русского театра состояние «мон», состояние слитности с природой, концентрированной поэтичности неестественно именно в силу излишней психологической индивидуализации, рационализации чувства, эмоций. Эгоистическая, индивидуалистическая рационализация убивает татарский «мон».

Это хорошо показали последние гастроли великого русского Малого театра в Казани. Бикчантаев назвал татарский театр домом Камала в некое развитие определения Малого театра, как дома Островского. Правда, в начале прошлого века татарский театр зарождался как буржуазный, был скорее мхатовским, а не дворянским, каким являлся Малый театр. Но при советской власти татарский театр неизбежно подпал под влияние московских имперских советских традиций. Как все Конституции республик были просто кальками советской конституции, так и театры СССР были однообразно «национальными по форме, социалистическими по содержанию». Но живая этничность разорвала изнутри социализм, так же как она до этого предопределила поражение белогвардейских сторонников «единой и неделимой» России в гражданской войне.

Состояние «мон» – одно из суфийских поэтических состояний, не зря Коран подчеркнуто поэтичен. Суфизм стремится к озарению, положительно эмоциональной окраске, он ощущает мир добрым и теплым для человека, мир как божественное творение. Русский психологический театр ощущает мир глубоко враждебным человеку, а само мышление человека показывает разорванным, трагичным. В этом есть глубокая неправда. Роль Бога в России выполняет государство, даже церковь является приложением к государству. Становится расхожим штамп «среда заела». До шекспировского «Быть или не быть, достойно ль оказать судьбе сопротивление» русский психологический театр не поднимается. Классические пьесы Островского с их надуманным «хеппи эндом», где показан мир безжалостный, зеркало русской жизни - разве таков татарский мир?

Герои пьес Островского не борются с миром – они его отражают, даже на чудо они не надеются, хотя там иногда и является искусственный «бог из машины». Русский театр должен быть пронизан православием, но реальной веры там не чувствуется. Бог в пьесах русской классики устранен, религиозное чувство отсутствует в «Ревизоре», «Горе от ума», пьесах Островского, Чехова, Вампилова, и это рождает чувство фундаментального пессимизма. Ларс фон Триер в «Антихристе» лишь продолжил эту традицию, опираясь на Тарковского. В татарском театре Бог незримо «разлит» на сцене, сколь ни пытаются его изгонять. Даже русский Гамлет Чацкий только горько рефлексирует и удаляется со сцены, констатируя, что сделать ничего нельзя, правда в том, что Софья его действительно полюбить не может, обвиняя в постоянной желчности и иронии, она любит Молчалина «на безрыбье».

И русские пьесы чаще имеют вектор – «не быть», в них правит философия самоустранения от борьбы, философия психологического самоубийства, может, поэтому от них возникает состояние беспросветности. На чем построен весь Чехов – бессмысленно бороться, болото мещанства тебя все равно засосет. Болото мещанства правит на бесконечных равнинах России. Русская жизнь трагична изначально, но татарская жизнь совершенно другая.

Татары не ощущают мир враждебным себе, они и не хотят его покорять, они его уже покорили во времена Чингисхана и не хотят, преодолевая комплекс неполноценности, вновь доказывать свою «конкурентоспособность». Мир уже убедился однажды в их конкурентоспособности. Почему побеждал Чингисхан, давайте подумаем? Побеждать можно только тогда, когда за тобой стоит глубокая внутренняя правда, тогда вся Вселенная помогает тебе. Побеждать можно, только когда ты духовно сильнее, когда за тобой стоит космическая сила, это, собственно говоря, и есть гумилевская пассионарность. Для татар нет вопроса «Быть или не быть», нет этой трагической рефлексии, нет этого проклятия рационализма, для татар ясно, что «быть», что всегда нужно «быть».

Во время гастролей Малого театра казанской публике была показана «Власть тьмы» Соломина. Соломин не зря выбрал эту пьесу. Поработав министром культуры России, он, наверное, с тех пор всегда искал ответа на вопрос, почему все положительные реформы в России не идут. Что такое русский народ? Во «Власти тьмы» он дал яркий ответ – народ не хочет реформ, он их отторгает, он хочет утром молиться, а вечером грешить. В исламе эта философия невозможна. Или ты на этом берегу, или на том, определись, а не стремись зависнуть над пропастью, все время находясь в состоянии двойственности, откуда и возникает стремление «пострадать» по Достоевскому, чтобы загладить «сладкий» грех.

Русский психологизм основан на состоянии двойственности, скорости внутренних изменений, множественность этих «сложных» переживаний как бы должна затушевать картину нежелания радикально отказаться от греха. Скорость внутренних переживаний, их калейдоскоп должны «заморочить» совесть. Можно ли представить татарскую деревню в таком состоянии, как русская деревня, как ее изобразил Толстой? Представить, чтобы татарские женщины в деревне стали бы убивать своих младенцев и отравлять мужей, довольно сложно. Если бы нарядить героев «Власти тьмы» в татарские одежды, перенести в татарскую деревню, то вся пьеса рассыпалась бы, стала искусственной.

Вернемся к творческим планам татарского театра. 8 октября планируется представить публике пьесу Гаяза Исхаки в творческой обработке Мансура Гилязова. Затем Фарит Бикчантаев хочет поставить пьесу доктора технических наук Заки Зайнуллина, он говорит, что пьеса интересная, посвящена женщинам 1941 года, посвящена войне. «Тартюфа» по Мольеру хочет поставить режиссер из Франции. Бикчантаев рассказал, что правление Чеховского театрального фестиваля в Москве предлагало французам поставить пьесу в театре Додина в Петербурге, но французы, посмотрев на Бикчантаева и послушав его кредо с большим интересом, настояли на том, что хотят ставить пьесу в театре Камала. Для камаловцев это первый подобный опыт выхода на международную арену, и они в предвкушении этого события.

Здесь я хотел бы, кстати, несколько развить утверждение Бикчантаева насчет суфизма в татарском театре. Прошедший летом тюркский фестиваль в Казани показал, что тюркский театр мистичен и там присутствовали два направления. Это турецкий театр, очень подвижный, добрый, сказочный, красочный, притчевый, символический, основанный на суфийских традициях (собственно говоря, сама Турция как государство основана на суфизме, не зря там так почитают Руми), и театры из Якутии, Тувы, основанные на язычестве, на шаманизме, одухотворяющем природу, но от этого более трагичные, природа в шаманизме дается, как борьба различных духов, сил, часто противоположных. Эти два тюркских направления – суфизм и язычество, шаманизм неизбежно должны слиться в татарском театре, синтезироваться.

Не зря два спектакля-притчи, где действуют герои-животные, так удались театру – «Черная бурка» и «Беби». Пьесы «Дивана» и «Ружье» более гротесковые, сатиричные, но в них меньше поэзии, в них присутствует символизм, правда, часто ослабленный, но они производят впечатление недоработанных, всю правду не решились сказать, символизм бьет, как форма обобщения, гораздо сильнее реализма. Пьесы природного характера, где образы даны в виде животных, близки шаманизму, где за каждым родом стоит тотем – животное, и суфизму, который чувствует Бога в каждом проявлении жизни и в каждую секунду. Впрочем, шаманизм, наверное, есть только ступень к суфизму, и здесь Бикчантаев более прав. Но ступень эту, наверное, нужно пройти, ее нужно пережить, перескочить через нее невозможно.

У татарского театра неизбежно должна проявиться и еще одна особенность – это космичность и соразмеренность масштабу планеты. Почему татары ощущают себя словно приниженными? Возможно, это обратная сторона того, что в них скрыт планетный потенциал, это слишком сконцентрированная пружина, то есть сама собственная сила их угнетает, боязнь собственных сил. Этот неосознанный потенциал давит, как нераскрытый талант. Но, кажется, эта пружина начала разжиматься. Тут важна естественная скорость «разжатия», чтобы потенциал силы сработал на благо миру.

Теперь о гастролях Малого театра в Казани – сказать театру огромное спасибо, это, наверное, ничего не сказать. Он существенным образом «промыл» мозги татарстанской элите. Соломин привез лучшие пьесы театра, и, по-моему, он не совсем осознал, что сделал. Я бы охарактеризовал Соломина как «театрального Колчака» (тот, кстати, имел татарские корни), он именно эту роль играет в российском театральном процессе. Несмотря на свою природную имперскость, он передал творческий огонь русской классики в Казань. И из этой искры неизбежно возгорится пламя. В Москве Соломина не понимают, он высится одиноко, наверное, этим объясняется его скепсис по отношению к «Золотой маске», Соломин - русский театральный фундаменталист. Но такие понятия, как честь русского интеллигента и белогвардейца, как часть своей русской души он сюда «перебросил». Соломин сохранил лучшее в русском театре и передал это лучшее татарскому театру. Он слабый режиссер, но у него более глубокий талант – он великий театральный «полководец» России и хранитель русской традиции, остро чувствующий современную театральную фальшь и тупик. С этой точки зрения его вполне можно поставить в ряд с Островским по степени влияния на русский театр, драматург сказал бы ему спасибо. Соломин - несколько уставший антимодернист. С этой точки зрения он выглядит как режиссер режиссеров, как режиссер российского театрального процесса, а не конкретного спектакля.

Конечно, Соломин слабее, как режиссер, Женовача (казанские зрители увидели работу четырех режиссеров – Соломина, Женовача, Драгунова, Бейлиса), но он глубже его, как театральный организатор, театральный вождь. Пьесы Женовача очень похожи на театр Додина, это один стиль. Вроде бы это и русская классика, но она какая-то сделанная, скорее в стиле а-ля рюсс, чем русская. В них есть какая-то красивость, все вроде налицо, талант режиссера, музыка, великолепная, негромкая, точная игра актеров, но они какие-то слишком западные, русской души в них нет. Даже песня «Кукушечка» в пьесе «Правда - хорошо, а счастье лучше» звучит как-то слишком искусственно, ожидаемо, жеманно. Это как Чаадаев. Все блестяще, остро, точно, но нет огня любви, и из-за этого возникает ощущение поверхностности. Малый театр - все-таки и славянофильский театр. Конечно, он дворянский, а дворянское общество более офранцузившееся, оно и русский язык-то часто забывало, но все-таки и русскости в нем было много. Что не удалось в пьесах и Соломину – показать именно это искру русскости в своих двух спектаклях, он явно хотел ее явить миру, но пока это только потенциал. Он стремился показать ее через дословное использование текста, но этого оказалось мало. Интересно, что Соломин выбрал Гоголя и Толстого.

Мне, например, понравилась внешне не сенсационная, но очень сделанная именно «по –островскому», живая пьеса «Последняя жертва» Драгунова. Вроде и не тот уровень серьезности и трагизма, однако есть атмосфера искренности и современности. На второе место я бы поставил «Правда - хорошо, а счастье лучше» Женовача. Сделано профессионально, но это, конечно, не Островский, она ближе к Чехову. На третье поставил бы «Власть тьмы» Соломина, здесь больше заслуга Толстого, сконцентрированности его образов. Кстати, на меня произвела впечатление в пьесе совсем молодая М. Андреева в небольшой роли Марины. Эта девушка там почти всех переиграла. На четвертом месте «Горе от ума» (конечно, театр - это не спорт и не хит-парад, но иногда рейтинг нужно выстраивать, чтобы понять, куда двигаться).
Подгородинский там не совсем раскрылся, в «Правде - хорошо…» он оказался более органичен, там он играет блестяще. «На всякого мудреца довольно простоты» Бейлис сделал все-таки больше в водевильной манере и этим ослабил спектакль.

Мне кажется, Л. Полякова переиграла И. Муравьеву, Муравьева выпадала из ансамбля, несмотря на ее талант, она «генеральша», но осталась озорной девчонкой, ей в образе «генеральши» некомфортно. Полякова гораздо «тяжелее» ее, она именно из когорты классических актеров Малого, она академичная «железная леди», а Муравьева вся пронизана самоиронией, талант из нее так и хлещет, складывается впечатление, что скорее талант ею управляет, чем она талантом. В. Низовой – любимец публики. Он очень талантлив, но, вероятно, можно согласиться с Соломиным, что ему не нужно разбрасываться. Интересно, что Низовой в жизни декларирует себя как русского патриота, государственника, он любит спорт, оперу. Но он сейчас словно застыл в образе. Ему удался Скалозуб, он, наверное, хорошо сыграл бы Городничего. Но мне кажется, что он сыграл бы Чацкого лучше, чем Г. Подгородинский. Главное, чтобы он не остановился в самодовольстве созданных удачных образов и не стал бы эксплуатировать, тиражировать найденный рисунок роли. У него есть внутренняя идеология жизни, стержень, но эта идеология, мне кажется, может убить в нем актера, высушить творческую составляющую. Ему нужен поиск, а не успокоенность.

Гастроли организовал директор театра Камала Шамиль Закиров. Он уже организовывал гастроли в Казани Рижского русского театра, Самарского драматического театра, тюркский театральный фестиваль «Навруз» и вот теперь Малый театр в Казани. Шамилю Закирову за его подвижническую деятельность большое уважение от всей казанской публики. Конечно, хотелось бы, чтобы он пригласил и БДТ из Петербурга. Малый театр обещал приехать в Казань на гастроли и на следующий год. Ждем с нетерпением. Хоть он и называется Малым, но все-таки ему подходит, по сути, определение Великий Русский театр.

Рашит АХМЕТОВ.

Читайте также:

• Календарь
• Новости
• Бугульма
• Анатолий Елдашев - лауреат
• Кинорежиссер

Both comments and pings are currently closed.