У нас в Токмаке городской парк был разбит в центре города, и в самом центре парка была выстроена церковь со времен присоединения северного Киргизстана к Российской империи. Русское население в основном состояло из казаков и переселенцев согласно реформе Столыпина. После революции сюда переселились и многие татары с Поволжья и Урала. Киргизов в Токмаке было мало, в основном они жили южнее, ближе к горам. По существу, коренными жителями были узбеки, жившие со времен Кокандского ханства, были и уйгуры, но они приезжали из Кашгара на сезонные работы. Были дунгане, китайские мусульмане, переселившиеся из Восточного Туркестана после известного Ихэтуаньского восстания в 1899 – 1901 гг., когда народ Китая потребовал «справедливости и согласия». На подавление прозванного иностранцами «боксерского восстания» были направлены войска Германии, Японии, Великобритании, США, Франции, России, Италии и Австро-Венгрии. Огромные толпы беженцев из Китая, перейдя перевалы и границы, поселились на территории Северного и Южного Киргизстана. Много дунган появилось и в нашем Токмаке. Так что Токмак был вполне интернациональным городком.

Токмакская церковь была переделана под городской Дом культуры, где проходили сессии горсовета, различные торжественные собрания. Там не на сцене давались и концерты, проходили соревнования по боксу, борьбе, тяжелой атлетике и акробатике.

Однажды мой двоюродный брат Шамиль говорит мне, что завтра к нам приезжает какой-то силач из ташкентского цирка. Мол, подковы гнет, рвет цепи, с двухпудовками играет, как с мячиками. В зале яблоку негде было упасть. Богатырь действительно творил чудеса. Вспоминая этот эпизод из своей жизни, хочу сказать, что силовой жонглер действительно был настоящим профессионалом, ни в чем не уступавшим великому Николаю Жеребцову, который приезжал к нам на гастроли во Фрунзе.

У ташкентского силовые трюки сопровождались игрой трех музыкантов. Звучали зажигательные узбекские ритмы на дойре, карнае и зурне. Он жонглировал двухпудовыми гирями так виртуозно и азартно, что зал трекотал от восторга. После представления я сказал Шамилю, что хочу тоже стать таким силачом. «Ну давай, раз хочешь, - ответил он, - только для этого надо съесть три пуда соли».
Когда я после седьмого класса по совету родителей поступил учиться в Токмакский сельхозтехникум, там я увлекся тяжелой атлетикой и на первом же конкурсе силачей при весе 66 кг поднял правой рукой двухпудовую гирю 39 раз и установил новый рекорд города. Двумя руками двухпудовые гири поднял 12 раз. Тоже получился рекорд. Тогда мне шел шестнадцатый год.

Чеченцы, жившие на окраине города возле железнодорожного вокзала, прослышав, что в городе есть такой пацан, который играет с двухпудовыми гирями, привели своего толстяка побороться со мной. Он был на голову выше и килограммов на тридцать тяжелее меня. Я, выросший на песчаном берегу Чу, не только купался, но и без конца боролся, так что об этом чеченцы не знали. «Ну бороться так бороться», - сказал я и протянул руку. Он не успел опомниться, как я прошел ему под руку и бросил его через плечо. Чеченцы опешили от такого результата. Он поднялся и сказал: «Давай еще». Потоптались немножко, и он попал на тот же прием. Поднявшись, сказал: «Ладно, брат, научусь бороться, как ты, тогда приду». Мы обнялись, и чеченцы, крепко пожав мне руку, ушли огорченные, зато тихо торжествовали мои друзья по махалле. Через год я родителям заявил, что в техникуме учиться не хочу, а желаю вернуться в школу.

Мое заявление не понравилось родителям, но они пообещали поговорить с директором школы, если примет в девятый класс. Мама в то время была депутатом Горсовета и на одной сессии с директором школы Германом Степановичем Лимановым поговорила. Он сказал, что это надо обсудить на педсовете. Ведь я не прошел программу восьмого класса. Через некоторое время директор сказал маме, что все учителя согласны на перевод в 9 класс кроме учительницы английского языка. Я должен был сдать ей программу за восьмой класс. Мама нашла репетитора, но у нас с ней ничего не получилось. Промучился я с этим английским и в итоге получил за год двойку. Уйдя из техникума, я не стал заниматься тяжелой атлетикой, а начал ходить в детскую спортивную школу, которая располагалась в самой крупной мечети города. Во дворе мечети были прыжковые ямы, дорожки для короткого спринта, сектор для толкания ядра и т.д.

Посмотрев на мои способности, тренер Кухтик сказал, будешь многоборцем. Что это такое, я не знал. Он пояснил. Через месяц в городском парке проводились соревнования по нескольким видам легкой атлетики. Меня записали на толкание ядра. Дело было ранней весной, и когда вызвали меня, толкнув ядро, я почувствовал острую поясничную боль. Дошел домой с трудом, а точнее, дополз. Мать испугалась, отца дома не было, и я еле-еле успокоил ее. Уже когда я завершил свои спортивные выступления, я для интереса сделал рентгеновский снимок. И рентгенолог сказал, что у меня давно в пояснично-крестцовой области образовалась межпозвоночная грыжа. Вам надо лечиться и ничего тяжелого нельзя поднимать. А когда он узнал, с какими весами я тренировал ноги, спину, он схватился за голову и сказал: «Извините, но вы ненормальный человек». Но тогда, в эпоху юности моей, я глубоко верил, что все заживет до свадьбы.

Анатолий Федотович Кухтик после полученной травмы не разрешал мне прыгать, толкать ядро, метать диск и копье. Со спортивного склада он вытащил молот и сказал: «На, поупражняйся, покрути молот, если спина не будет болеть, будешь на школьной спартакиаде метать молот». Так я и стал метателем молота. Через пару месяцев на Республиканской спартакиаде школьников победил, и меня включили в сборную команду, которой в июле 1954 г. предстояло выступить на Первой всесоюзной спартакиаде школьников в Ленинграде. Так благодаря этому молоту я впервые увидел свет и самое главное – Ленинград. Зимний дворец, Петропавловскую крепость, Исаакиевский собор, Медного всадника и т.д. Именно в дни школьной спартакиады впервые после войны был открыт фонтан Зевса в Петровском парке. Впечатлений было много, самое главное – я из 60 участников занял восьмое место с новым рекордом Кир. ССР.

В августе 1955 г. родители продали дом и переехали во Фрунзе, где отец два года назад купил недостроенный дом. Жили мы в этом доме вдвоем с матерью, так как папа продолжал работать в ШМК, приезжая домой только на субботу-воскресенье. Я решил поступать в физкультурный институт, который под шефством Ленинградского им. Лесгафта открылся в 1955 году. В эти месяцы я тренировался у замечательного тренера Семена Сергеевича Трощенко, кстати, тоже ленинградца, но какими-то судьбами попавшего во Фрунзе. Он меня переучивал, так как я метал неправильно. Честно говоря, я не понимал, как можно метать семикилограммовый молот без усилий рук. Он же требовал отпускать их во время вращений и натягивать мышцы спины. Одним словом, то, чему учил когда-то нас в далеком 1955 г. Семен Сергеевич, сегодня метает этим способом весь мир.

Трощенко прошел войну с первых дней до взятия Берлина, и он привез в Киргизстан бронзовый молот, которым некогда выиграл берлинскую Олимпиаду немецкий метатель Бласк. Семен Сергеевич рассказал нам, как он в первый день мира пошел посмотреть берлинский стадион, где проходили в 1936 г. Олимпийские игры. Выйдя в сектор, он взял свой вещмешок и, вращая его как молот, стал метать и кричать «Победа». Откуда-то появился седой старик и повел Трощенко под трибуны, где находились спортивные снаряды. Там и лежал бронзовый молот Бласка. «Бери его, - сказал старик, - это не трофей, это память». И Семен Сергеевич привез этот молот во Фрунзе.

После поступления в физкультурный институт я стал тренироваться у заведующего кафедрой по легкой атлетике. Семен Сергеевич к тому времени перестал приходить на стадион. Причина его исчезновения – алкоголь. Юрий Павлович Кошелев был выпускником аспирантуры института им. Лесгафта. Специалист был грамотный и образованный человек. Тренировал он в основном прыгунов в высоту, ну а меня большей частью консультировал. Учился я хорошо и по итогам первого курса попал на доску лучших студентов года. Мои результаты медленно росли. Осенью 1958 г. мы выехали на молодежный чемпионат СССР в Харьков, а оттуда должны были отправиться на чемпионат СССР в Тбилиси. По переписке матери я знал, что в Харькове живет младшая сестра моей бабушки и что она со своим мужем долго судилась с отчимом своей внучки. Дочь их Марьям была двоюродной сестрой моей матери, после войны умерла от нестерильного аборта. Мать послала посылку своей тетушке с указанием адреса. По приезде в Харьков с на второй день разыскал их дом. Радости их не было предела.

Я ведь был внуком ее старшей сестры Айши. Через полчаса пришла моя троюродная сестра по материнской линии Адиля, а по паспорту Ада Львовна Ландман. Ее отец был еврей, и когда Марьям апа лежала в роддоме, он исчез из Харькова. В квартиру к себе мать Льва ее не приняла. А к себе она не могла идти, так как ее отец Мустафа Еникеев проклял ее за та, что она вышла замуж за иудея. Эти события проходили за три года до начала войны. Марьям апа работала в проектном институте, и, очевидно, там на работе ей помогли, и перед самой войной она вышла замуж за коллегу по работе, теперь уже католика, этнического поляка, который после войны и пытался удочерить Адилю после смерти ее матери. Судились несколько лет, и наконец суд вынес решение в пользу родного деда и бабушки. Имя Ада заменяется на Адилю.

Ее учат татарскому и арабскому, преимущественно сурам Корана. Когда я с ней познакомился, она была уже убежденной татаркой и убежденной мусульманкой. Внешне очень была похожа на свою мать, а Марьям, она, по воспоминаниям моей матери да и на фото, была очень красивой женщиной. У Халида абы рядом с семьей жила старшая дочь Муршида. Вот однажды, когда я пришел к ним попрощаться в связи с отъездом в Тбилиси, я узнал, что Адилю увезли в больницу с подозрением на какое-то инфекционное заболевание. Вот мне Муршида апа и говорит, почему бы мне не жениться на Адиле. Я ей отвечаю: но ведь она же мне троюродная сестра. «Ну и что, - говорит Муршида апа, - не по мужской же линии». Я ей отвечаю, а как же насчет любви. Ну это ты спросишь у Адили, говорит она. А если она оскорбится от такого предложения, ведь мы так мало знаем друг о друге, говорю я. А ты поезжай в больницу и спроси ее, посоветовала Муршида апа.

По моральным соображениям я не мог уехать из Харькова, не попрощавшись с Адилей. Когда я пришел в ее палату, я понял, что такую же работу Муршида апа провела и с Адилей. Конечно же, в Харькове мы с ней не раз встречались, ходили в кино, на концерты симфонического оркестра Харьковской филармонии. Проводили время как родственники, и тут такой неожиданный ход, почему бы вам не жениться. Я не занл, что делать, ибо не был готов к семейной жизни. Мне шел всего двадцать второй год. Впереди были такие большие спортивные планы, и ту разом все меняется. Не хочу скрывать, Адиля мне очень понравилась, но я не мог перешагнуть планку близкородственных отношений. Была бы она чужой, было бы намного легче, а тут к тому же она неожиданно заболела, и врачи на знают, отчего у нее несколько суток держится высокая температура. Я хотел объясниться с ней, но она опередила меня, сказав: «Я согласна». Я опешил, не ожидая такого короткого ответа. С другой стороны понял, что это судьба. «Я тебе все напишу. Жди письма», - прощаясь сказал я.

Дома мое сообщение «я женюсь» мать восприняла с радостью, а отец очень сдержанно. Адиля со своей бабушкой прибыла во Фрунзе 22 февраля 1959 г., а через неделю была свадьба. Я тогда учился на последнем курсе, а Адиле еще предстояло устроиться на работу. По специальности она была проектировщиком строительных объектов, но очень мечтала закончить архитектурный факультет. Я к этому времени выполнил норму первого разряда по метанию молота, и мне оставалось до окончания института всего пять месяцев. За плечами были Первая всесоюзная спартакиада школьников, Первая спартакиада народов СССР, чемпионаты СССР по легкой атлетике и т.д. Этот послужной список был очень важен для выпускника института, особенно при распределении. Учился я без проблем, как говорится, только на «хорошо» и «отлично».

Моей мечтой было достижение мастерского результата, ибо чемпионом республики к тому времени я уже стал. Единственный, с кем я не находил общего языка, это был преподаватель теории физической культуры и спорта. На семинарских занятиях я слишком много задавал ему вопросов. Это ему явно не нравилось, ибо были большие проблемы в самой теории физической культуры. Однажды он не выдержал и сказал: «Ну что вы хотите, предмет введен, а единого учебника как не было так и нет, поэтому вы будете отвечать по материалам моих лекций». «Все, что скажу, это и есть теория», - заключил он. Меня угораздило бросить реплику: «А если ваши лекции затем окажутся ошибочными, что тогда?». Он вскипел, но демонстративно промолчал. Потом в перерыве подошел ко мне и тихо произнес: «Ты у меня допрыгаешься, не приму зачета, и ты набегаешься». Одногруппники советовали с ним не связываться.

Николай Иванович Шарабакин был выпускником Казахского инфизкульта, и у него уже была готова кандидатская диссертация, и он откровенно метил на заведование кафедрой теории, которую в то время возглавляла кандидат наук, выпускница института им. Лесгафта Полякова. Шарабакин не принимал у меня зачет по теории, в связи с чем меня не допускали к госэкзаменам. Однажды он куда-то на неделю исчез из института, и я пошел к Поляковой с просьбой принять зачет по теории. Она поинтересовалась, почему так поздно. Я ответил, что Шарабакин не принимает у меня зачет. «Ясно, - вздохнула она и сказала: Ну отвечайте, что вы знаете о теории физической культуры и спорта». Я отвечал без запинок и остановок. «Спасибо, - сказала она, - вы разбираетесь в этом вопросе». Потом появился Шарабакин и спрашивает с издевкой: «Ну как дела?». «Отлично, - говорю я, - сдал ваш предмет наконец». Он понял, кому я сдал, и буквально на глазах побагровел. Но моя радость была недолгой. Через неделю в институте прогремела сенсационная новость. В связи с отъездом ректора Егупова в Ленинград исполняющим обязанности ректора был назначен Шарабакин. «Ну, Наркас, - сказали мои однокурсники, - тебе хана». Сразу же после назначения Шарабакина в институте состоялось заседание республиканской комиссии по распределению выпускников. Работа эта велась с начала года, а вот распределение состоялось за месяц до госэкзаменов. Шарабакин весь сиял, когда вызвали меня и предложили мне работу в высокогорном областном центре, а точнее, в детско-юношеской школе.

- Я ехать туда не собираюсь, - ответил я.

- Почему, - грозно спросил председатель комиссии.
Я объяснил, что еще действующий спортсмен и должен в июле текущего года защищать честь республики на Второй спартакиаде народов СССР.

- Это не аргумент, - возразил председатель комиссии, -выступите в Москве, а потом поедете по месту назначения.

- Но кроме меня у меня есть жена, которая в положении, и ей врачи жить в высокогорье не рекомендуют, - сказал я.
Все члены комиссии молчали, говорил и решал только один председатель комиссии. Наконец заговорил только что назначенный и.о. ректора Шарабакин.

- Мулладжанов, что вы городите глупость, разве в Нарыне женщины не рожают, чем же лучше ваша жена, - с ехидством сказал он.

Это был явно провокационный выпад. Я еле сдержался.
- Да, - ответил я, - она ничем не лучше. Но она родилась и выросла не в горах, а в Харькове на равнине, и она испытывает трудности даже на фрунзенском среднегорье. Я не могу рисковать ее здоровьем.
- Ну хорошо, - раздраженно произнес председатель комиссии, - родит она во Фрунзе, потом приедет к вам.

Тут одна женщина из членов комиссии возмутилась тем, что они впустую тратят время. Государство, мол, учило его, тратило средства на его бесплатное образование, теперь пусть едет и отрабатывает свой срок.
- Кто он такой, - разошлась она, - что мы здесь демократию разводим. Распределение молодых специалистов – не наша прихоть.

Я хотел подняться и уйти из кабинета ректора, но напоследок решил сказать.
- Во-первых, - сдерживая свои чувства, ответил я, - я не крепостной, и коль вы не хотите считаться с моим семейным положением, я в знак протеста отказываюсь сдавать госэкзамены и не считаю себя студентом вашего вуза. Страна большая, и я без куска хлеба не останусь. До свидания.

Вышел и ушел домой. Через пару часов ко мне приехал мой тренер, завкафедрой Кошелев, который на заседании молчал, как рыба, не сказав в мою защиту ни одного слова. Он говорил мне, что я вел себя вздорно, глупо и что следует мне явиться на заседание и попросить извинения у членов комиссии. Я отказался наотрез. Потом он признался, что не мог говорить в мою защиту, ибо сменилась власть в институте и многие его коллеги, которые создавали киргизский институт по принципу и подобию Ленинградского им. Лесгафта, пакуют свои чемоданы, и что мой поступок всю комиссию сильно напугал.

- Это надо же, - заключил Кошелев, - додуматься до отказа сдавать госэкзамены. В истории советского образования такого еще не было. А если этот факт дойдет до ЦК, там ведь могут спросить, почему такое произошло.
Через неделю в институте вывесили список допущенных к госэкзаменам, где значилась и моя фамилия. Многие мне говорили, коль ты вошел в конфликт с комиссией по распределению, они тебя теперь вполне законно и официально завалят.

- Пусть только попробуют, - отвечал я.
Моя уверенность исходила из того, что у ректора не было оснований не допускать меня до экзаменов. Проучив до конца, от госэкзаменов не отстраняют. Я также знал состав государственной комиссии. Председателем назначался, как правило, крупный специалист из центрального вуза. Экзамен на научному коммунизму оценивал специалист из института марксизма-ленинизма, госэкзамен по физиологии спорта принимал доктор наук, лесгафтец Д. Аминов, а теорию физической культуры и спорта принимала завкафедрой, кандидат наук Полякова.

Шарабакин в этой комиссии был заместителем председателя комиссии. Одним словом, я сдал все три госэкзамена на «отлично» и уехал на сборы в Москву. После спартакиады народов СССР встал вопрос о моем трудоустройстве. В Нарын по направлению я не поехал, а без бумаги по распределению никуда молодого специалиста не брали. Вот тут-то я и вспомнил свое памятное выступление на комиссии. Пришел я к председателю ДСО «Колхозчи» Конбаеву с просьбой как-то помочь мне. Он дал свою бумажку в отдел кадров Министерства сельского хозяйства с просьбой направить меня преподавателем физвоспитания во Фрунзенский сельхозтехникум, который располагался в 17 км от города. В отделе кадров Минсельхоза выписали мне направление и попросили, чтобы я принес свое направление в Нарын.

- А это для чего, - поинтересовался я.
- А для того, - ответила мне инспектор по кадрам, - что вы переводитесь в наше распоряжение.
- Разве такое возможно? – поинтересовался я.
- Все возможно, - улыбаясь ответила инспектор.

Надо было идти на прием к Шарабакину за своим направлением в Нарын. Вопреки моему ожиданию Шарабакин принял меня вполне доброжелательно. Я ему сказал, зачем пришел. Он из папки вытащил мое направление и спросил: «Ну что, решил ехать в Нарын?». «К сожалению, нет, - ответил я, - иду в Минсельхоз». Он удивился, но промолчал. Шарабакина с должности ректора то снимали, то вновь назначали. И вот когда институту со дня первого выпуска исполнилось 30 лет, я снял большую передачу о вузе, в котором учился и где в очередной раз ректорствовал мой старый преподаватель по фамилии Шарабакин, упорно не признававший ни мои знания, ни мои кое-какие способности. На заре наших неприязненных отношений он пришел однажды посмотреть соревнования по метанию молота. Когда я сделал неудачную попытку, он подобно болельщику на футболе начал кричать в мой адрес: «Ну куда ты лезешь, у тебя ни роста, ни веса.
Займись чем-нибудь другим». Я тогда подумал, что это какой-то пьяница, а потом увидел его в институте. Через год он начал читать лекции и вести семинарские занятия по теории физкультуры и спорта. Тогда-то я и начал задавать ему такие вопросы по этой теории, что он не знал, как заткнуть мне рот.

И вот мы встретились с ним в его кабинете через тридцать лет, как говорится, лицом к лицу. Говорили с ним под объективами телекамер по случаю юбилея института. Он внимательно слушал меня, точнее, мои вопросы и доброжелательно отвечал, и надо сказать, передача получилась интересной, но готовя ее к эфиру, в голове крутились такие мысли: «Ну что, Николай Иванович, мастером спорта я стал, мало того, однажды вошел в десятку сильнейших метателей молота СССР, да и в тренерской деятельности добрался до сборной СССР и телекомментатором ЦТ стал, вел репортажи с чемпионатов СССР, Европы и Олимпийских игр. Одним из первых в СССР открыл авторское телевидение, а ты говорил, ну куда лезешь. Вот теперь ты отвечаешь на мои репортерские вопросы. Ректорствуй, дорогой, я на тебя зла не держу.

А тогда в далеком 1959 г. мне приходилось на перекладных ежедневно преодолевать 17 км туда и обратно, чтобы к 8 утра без опозданий начинать уроки физкультуры во Фрунзенском сельхозтехникуме и в жару, и в дождь, и в слякоть, и в снег. А после проведенных уроков я ехал в город на тренировки. Домой добирался к 9 вечера, ужинал и спать, чтобы завтра не опоздать на работу. Жена в это время, будучи беременной, ходила на работу в проектный институт. Тоже уставала, но приходила домой на два часа раньше. Тогда мы жили у родителей, и многие тяготы по хозяйству лежали на плечах матери и отца. Вспоминая эти дни, задаюсь вопросом: как я это все выдерживал? Жена говорила, не мучай себя тренировками, за это же не платят, да и мастером спорта при таком питании не станешь. Тебе нужно мясо, черная икра, копченая рыба, орехи, мед.

Я не спорил с этим, но сказал жене, что мастером стану. Как-то встретил на стадионе своего приятеля по институту. Он тогда работал в Республиканском совета ДСО «Спартак» инструктором, но продолжал, как и я, свои тренировки по бегу на средние и длинные дистанции. Он мне говорит: «Спартаку» нужен тренер по легкой атлетике. Давай бросай свою деятельность в техникуме и переходи к нам. Будешь тренироваться и пару групп новичков вести». Меня это устраивало. И мы договорились вернуться к этому вопросу к концу учебного года, т.е. летом следующего 1960 г. А в начале зимы, т.е. 1 декабря у меня родился сын Фархад. Радости не было предела, но мы знали, что роддом плохо отапливался. Обычно во Фрунзе зима начинается с конца декабря, а тут с первого числа снег и почти двадцатиградусные морозы. Супруга простудила одну грудь, и у нее начался мастит. Ей сделали вскрытие и внесли инфекцию. В результате чего она впала в кому, и ее перевели в реанимационную палату, где медсестрой работала одна наша родственница. Благодаря ее усилиям она подняла весь роддом на ноги, и ее спасли от сепсиса – заражения крови.

Так что она настрадалась, и наш Фархад достался ей так нелегко. В эти дни мы посещали роддом дважды в день. Не будь своего человека в реанимационной палате, мы могли бы Адилю потерять.
Декабрь 1959 г. оказался невероятно сложным для меня. С одной стороны, работа, с другой – не мог прекратить тренировки, с третьей стороны – роддом. Не знаю, как все это совмещалось в моей семейной жизни. Но я, кажется, все это преодолел и весной на первых же соревнованиях показал неплохой результат. Не дотянул до нормы мастера спорта какой-то метр с небольшим. В апреле побил рекорд республики, но до нормы мастера не дотянул опять немного. И тут нам объявили, что сборная республики в составе 20 человек в июле летит в МНР для участия в легкоатлетическом матче по случаю Дня народной революции. А это означало, что в Улан-Баторе я буду иметь еще одну возможность для преодоления мастерского рубежа.

Наркас МУЛЛАДЖАНОВ.

Читайте также:

• Календарь
• Новости
• Бугульма
• Анатолий Елдашев - лауреат
• Кинорежиссер

Both comments and pings are currently closed.