После возвращения из Монголии мой однокурсник Виктор Борисов, кстати, ставший впоследствии заслуженным тренером СССР, говорит мне: «Пошли в «Спартак» к Обухову». Он тогда был председателем республиканского совета. Обухов оказался человеком прямым, «у нас запланирована подготовка одного мастера спорта по легкой атлетике, вот мы тебя и приглашаем». Я согласился. В мою задачу входило подготовить себя и набрать пару групп новичков. Зарплата была чуть выше, чем у преподавателя техникума, плюс талоны на питание.

В те дни, когда я оформлялся на работу, во Фрунзе проходила спартакиада коллективов физкультуры ДСО «Спартак», и меня попросили поработать с коллективом фрунзенского аэропорта. На стадион пришли в основном стюардессы. Им предстояло выступить по бегу, прыжкам и толканию ядра. Девушки все симпатичные как на подбор, веселые, с чувством юмора. Начал знакомиться и записывать в тетрадь фамилии, имена и вид, по которому им предстояло через неделю выступать. Среди этих красавиц одна выделялась и ростом, и фигурой, и обжигающим взглядом. «А как ваша фамилия?» - спросил я ее. «Сикорская, - ответила она и повторила, - Светлана Сикорская».

Эта фамилия мне была знакома. В сборной команде Казахстана был такой толкатель ядра Гриша Сикорский. Я поинтересовался: «Гриша Сикорский случайно не ваш муж?». Она, улыбаясь, ответила: «Нет, Гриша – мой брат». Гриша учился в Алма-Ате, а родом был из Георгиевки, большого поселка, расположенного на административной границе между Казахстаном и Киргизстаном, в 10 км от города Фрунзе.

Было бы нечестно скрывать, но Света меня поразила, да и я, кажется, запал ей в душу. И тогда впервые мелькнула мысль, а не рано ли я женился, но я не мог говорить с ней о свидании, я был уже женат и сыну от рождения шел седьмой месяц. Как-то на одних соревнованиях я встретил Гришу Сикорского и поинтересовался, как поживает Света и не вышла ли она замуж. Да вроде все в порядке, ответил он, а что? Да вот давно ее не видел, объяснил я. Значит, плохо ищешь, ответил он. Я понял, Гриша знал о моем знакомстве со Светой. Образ этой девушки многие годы хранился в моей памяти. Она промелькнула в моей жизни как яркая комета в ночном звездном небе, и протяни я ей тогда руку и жизнь моя, возможно, пошла бы по другой дороге. Но я удержался. Во второй раз встретился я с ней случайно во фрунзенском аэропорту где-то через три-четыре года.

Тогда я жил в Ташкенте и как-то прилетал к родителям. Провожала меня мама, а мой рейс из-за погодных условий все откладывался и откладывался. И благодаря этой задержке я увидел Свету, и мы обнялись как старые друзья. Я извинился перед матерью, и мы пересели на другое место. Разговор хотя и запоздалый, но состоялся. Я спросил ее, могла ли она стать моей любовницей. Она ответила нет, я могла бы стать только твоей женой. Я знала, что ты женат, поэтому не искала встреч с тобой, хотя я полюбила тебя с первого взгляда, да так сильно, что мне пришлось переболеть. Да я и сейчас тебя люблю. Я молчал, не знал, что ответить. Не знаю, сколько мы просидели. Когда она, попрощавшись со мной, ушла, мама спросила, кто она. Я ей ответил: та, которая любила и любит меня по сей день. «Я так и поняла», - сказала мама, и мы больше к этой теме не возвращались.

В середине лета 1961 г. я наконец-то выполнил норму мастера спорта СССР и установил республиканский рекорд, который продержался 13 лет. Поскольку норма мастера была повышена на два метра в СССР появилось в этот год всего два метателя, я и украинский метатель молота по фамилии Добрыйвечер. Именно в тот год я вошел в десятку сильнейших метателей молота в СССР. Это было большим достижением для меня, ведь я не прибегал к помощи анаболических стероидов, которые давали прибавку к результату до 10 – 12 метров. Например, в те годы рекорд мира принадлежал американскому метателю Гарольду Конноки – 70, 34 м. Если бы я применял эти препараты, я мог бы превзойти рекорд олимпийского чемпиона. После ухода из спорта Конноки заболел и умер от рака яичников.

В 1962 г. Обухов ушел из «Спартака» и на смену ему пришел Тулаинов и первым делом сократил меня, сказав, что я выполнил норму мастера спорта, теперь я им не нужен, и пусть со мной разбираются в спорткомитете республики. А проблема заключалась в том, что государственную стипендию получали только те спортсмены, которые входили в состав сборной СССР. У республик таких прав не было, поэтому ведущие спортсмены сидели на ставках тренеров в спортивных обществах, а когда они выполняли норму мастеров, их сокращали или переводили на какую-нибудь ставку коллектива физкультуры при заводе или предприятии, пока он оставался нужным республике. Тулаинов был прав в том, что дальше моей спортивной судьбой должен был заниматься спорткомитет, если я был нужен как спортсмен для республики, меня должны были бы поддерживать, если нет, то я должен был уходить или на тренерскую, или на преподавательскую работу.

Я пошел в спорткомитет. Председателя не было, зашел к его заместителю. Он, узнав, как Тулеинов меня сократил, стал названивать ему, затем звонил еще куда-то, а потом сказал: ладно, ты не переживай, решим что-нибудь. Но решение вопроса затягивалось, я фактически стал безработным и никому не нужным. Зарплаты нет, возникли трудности материального характера. Мать нервничала, жена переживала, отец молчал. Я решил уехать из Киргизии. Достал номер телефона узбекского спорткомитета и позвонил в Ташкент. Попал в приемную зампреда Ильмара Аминова. Представился и сказал, что хотел бы переехать и выступать за Узбекистан. Он по внутреннему телефону связался со своим гостренером и спросил его, знает ли он такого метателя молота. «Ну как же, - ответил Коцарев, - он входит в тройку сильнейших у нас в Средней Азии и Казахстане». «Значит, приглашаем?» - спросил Аминов у Коцарева. «Я за», - ответил гостренер Узбекистана по легкой атлетике.

Все вопросы, которые были неразрешимыми во Фрунзе, Аминов решил за один день после моего переезда в Ташкент. Меня разместили в гостинице стадиона «Пахтакор» и дали полставки тренера Высшей школы спортивного мастерства, полставки у узбекском «Спартаке» плюс обеспечили талонами на питание, и я приступил к тренировкам. Менее девяти месяцев оставалось до Ш спартакиады народов СССР. Мое материальное положение значительно окрепло, и я смог ежемесячно пересылать во Фрунзе, где остались жена и ребенок, до 100 рублей. Их переезд в Ташкент планировался после завершения спартакиады народов СССР, ближе к сентябрю. Ташкент наталкивал меня на сопоставления. Это был типично восточный город с европейскими кварталами, скверами и бульварами. Горожане узбеки значительно лучше владели русским языком, чем горожане киргизы.

Во-вторых, кругом звучала узбекская речь, и на улицах, и в эфире, не говоря уже о базарах. Как сказал однажды мой товарищ по команде Петр Акимов, побывавший на военных сборах в Самарканде, Узбекистан – это государство, а узбеки – нация. Забегая вперед, хочу сказать, за годы жизни в Ташкенте, а я прожил там 8 лет и не заметил, как освоил узбекский язык, да так, что говорил без всякого акцента. Правда, нашелся один таксист, который спросил меня, не хорезмский ли я узбек. Потом он пояснил, что с таким же акцентом говорят еще ногаи. Там в Ташкенте я узнал, что татар узбеки называют ногаями. Это меня очень заинтересовало. Таксист оказался историком по образованию, которому преподавать историю, оказывается, запретили за его крамольные взгляды на историю Узбекистана. Я решил не упускать этой возможности и спросил его, а в чем заключалась ваша ошибка. Он горько усмехнулся и пояснил: эта страна, в которой мы с вами живем, испокон веков называлась Туркестаном, а не Узбекистаном. Все перевернули большевики, вначале назвав этот край Туркестанской АССР, а с октября 1924 г. переименовав его в Узбекистан.

Таксист оказался этническим казахом, а по паспорту узбеком. «Если раньше, - пояснил он, - Туркестан нас всех коренных объединял, то этнические название республики на первое место выводило уже только узбеков и старшего брата – русского, а до всех остальных каракалпаков, казахов, таджиков и т.д. у них не было дела.
«Интересно, - спросил я бывшего историка, - а почему узбеки татар называют ногаями? Вы можете пояснить?». «Дело в том, - ответил мой новый знакомый, - имя татаро-монголов в Туркестане исчезло еще при Чагатай хане, а точнее, татарский язык, на котором говорили все татаро-монголы. А так как в этих краях в основном говорили на карлукском и огузском, татарский, родственный этим тюркским, растворился, правда, оставив свой след, и стал именоваться чагатаиским языком, т.е. новым татарским, на котором говорила власть и элита. Язык этот распространился по всему Туркестану. А племена татаро-монголов под руководством Ногая прославились в эпоху Золотой Орды, вот и стали туркестанцы именовать их ногаями.

Между этим очень любопытным разговором и временем рождения этих строк лежит дорога длиной почти в 45 лет. Я тогда не мог оппонировать своему случайному собеседнику, но сегодня могу сказать: многое из того, что я тогда в бытность моей молодости услышал, представляет и сегодня большой интерес. Несомненно, это историческая гипотеза, но она близка к истине.
В июне 1963 г. первый секретарь ЦК КП Узбекистана Шараф Рашидов пригласил всю спортивную делегацию, отъезжающую на спартакиаду народов СССР, к себе в ЦК. Я сидел в третьем ряду и близко видел этого человека. Он вышел к нам, как сейчас модно говорить, без галстука, а в тенниске. Говорил сидя, доверительно, спокойно и очень приветливо. Слушал выступающих внимательно, никого не перебивал.

Поставил перед нами задачу вполне реальную и выполнимую – занять шестое общекомандное место после РСФСР, Москвы, Ленинграда, Украины, Белоруссии. Забегая вперед, хочу сказать, на УП Спартакиаде народов СССР я принимал участие уже как спортивный комментатор Центрального телевидения СССР и вел все репортажи о соревнованиях конников, где сборная Узбекистана по конному троеборью заняла первое место. Команда была действительно хорошо подготовлена, и я не жалел добрых слов в адрес узбекской команды. На следующий день после победы ко мне в комментаторскую кабину явились представители из штаба узбекской делегации, которых я знал многих в лицо, с поручением передать лично мне большую благодарность за теплые слова в адрес узбекских конников от Шарафа Рашидовича Рашидова. Я был признателен за проявленное внимание. И когда Гдлян с Ивановым развернули вакханалию по так называемому «хлопковому» делу, унижая не только простых хлопкоробов, но и имя Рашидова за чудовищные приписки в Узбекистане, я понял, что дело, начатое после смерти Брежнева его больным преемником, так просто не завершится.

В 1983 г. Рашидов скоропостижно скончался, а «хлопковое» дело гремело в стране вплоть до избрания президентом страны Михаила Горбачева. У Узбекистана обида и непреходящая боль по этому вопросу в самом народе сохранилась по сей день, и говорю я об этом не понаслышке. На протяжении всей советской истории Московский Кремль выжимал все соки из узбекской земли, чтобы получать рекордные миллионы «белого» золота, и когда Москва получила информацию, что резервы посевных площадей под хлопок давно исчерпаны, а земля отравлена всякими химическими опылителями, Госплан СССР исходя из теории социалистической экономики, требовал от Узбекистана бесконечного роста производства хлопка.

Настал момент прозрения в Узбекистане. Образумить Госплан и ЦК можно было только одним способом – тотальными приписками. Так мораль столкнулась с экономической абсурдной реальностью. Именно когда следственные комиссии Генпрокуратуры СССР свирепствовали в Узбекистане, на сценах театров Узбекистана ставились пьесы на узбекском языке об этой трагедии. Земля и ее народ не могут давать больше хлопка. Все резервы исчерпаны. До Госплана достучаться невозможно. Кремль это не понимает или не хочет понимать. Остается только одно – при помощи приписок рапортовать о возрастающих темпах роста урожая хлопка. Да, требовались приписки от всех хлопкосеющих хозяйств. Но не все честные шли на это, докладывали только то, что собирали. Одним выкручивали руки, чтоб они шли на приписки. Другие заканчивали жизнь в психушках. Рашидов, знавший эту трагедию, не мог сказать правду народу. Это было нереально, и он ушел из жизни. Затем в Узбекистан пришла правда, и народ буквально остолбенел. «Хлопковое» дело очернило весь Узбекистан и его народ на целое десятилетие, если не больше. А истинные виновники исчезли из поля зрения, а страна разрушилась, и никто не понес наказания за это безобразие, сотворенное отмороженными советскими партийными деятелями и чиновниками из Госплана.

Узбекский народ воздвиг оклеветанному величественный памятник, стоящий в центре Ташкента, а в Большом энциклопедическом словаре 1991 г. восстановили доброе имя Шарафа Рашидовича Рашидова как великого государственного деятеля.
Когда произошло известное ташкентское землетрясение в 1966 г., в Ташкент прилетели Л.И. Брежнев и А.Н. Косыгин. Они поддержали идею Рашидова – возродить новый Ташкент и решить вопрос о полном сносе ветхого жилья. Силы всей страны были брошены на восстановление столицы Узбекистана. Это были героические годы. В тот памятный день 26 апреля у меня гостили мои родители, а я утром должен был вылететь в Самарканд на соревнования. Удар был такой силы в центре города, что заскрипел наш новый железобетонный дом на окраине Ташкента. В нашем микрорайоне все было на месте, но центр города был практически разрушен и непригоден. Через четыре года в октябре 1970 г. я навсегда покинул Ташкент и вернулся во Фрунзе, хотя у меня открывались большие перспективы. Летом этого года меня избрали председателем федерации по легкой атлетике г. Ташкента, если учесть, что сборная Узбекистана на 90% состояла из ташкентцев, то можно понять вес этой федерации в республике. К тому времени я уже был занят тренерской работой и одновременно сотрудничал со сборной метателей СССР, которые ежегодно приезжали на зимние сборы к нам.

Бесснежная ташкентская зима, температура не ниже 15 градусов тепла в январе-феврале давали возможность членам сборной работать почти в летнем режиме. Я помогал в подготовке к будущему чемпиону Олимпийских игр в Мюнхене в 1972 г. украинскому метателю Анатолию Бондарчуку, российскому метателю из Краснодара Геннадию Кондрашову, призеру Олимпийских игр в Мехико в 1968 г., и многим другим сильнейшим метателям СССР. А Бондарчук, в свою очередь, подготовит двухкратного олимпийского чемпиона Юрия Седых. У нас сложились тесные дружественные и творческие контакты с главным тренером по метанию молота, великим спортсменом прошлого, заслуженным мастером спорта СССР, заслуженным тренером СССР Михаилом Петровичем Кривоносовым. Подрастали и мои ученики в Ташкенте. Но клиническая смерть, перенесенная мной в 1969 г., о которой я выше рассказывал, коренным образом изменила мою жизнь и внесла трещину, притом глубокую, в мою семейную жизнь.

В мае 1970 г. во Фрунзе проходил традиционный матч по легкой атлетике республик Средней Азии и Казахстана. Я приехал на просмотр этих соревнований и случайно на улице встретил своего давнего приятеля, товарища по команде Улана Токомбаева, который прыгал в высоту. Разговорились. Я узнал, что он закончил ВГИК, работает главным редактором на киностудии «Киргизфильм» и собирается как режиссер-постановщик снимать первый цветной художественный телефильм под названием «Тени исчезают в полдень». Увидев меня, он буквально привязался, давай, мол, сниматься у меня в кино. Я долго не соглашался, но он уговорил летом. «Возьми отпуск и приезжай, не будешь сниматься, так отдохнешь», - сказал он. Не знаю, что произошло со мной, я не удержался и согласился. Так передо мной возникла другая дорога, незнакомая, неизведанная. Это был первый год после клинической смерти. Потом я узнал, что у таких, как правило, меняется направление дороги. Странно как-то произошло, не хотел и все же согласился, а в первом случае соблазна очень хотел, но устоял. Тогда я не предавался таким размышлениям, теперь вот над этим невольно приходится задумываться.
В том, что кто-то движет тобой, не пустая мысль, но куда ведет тебя твое второе «я», твой двойник, неведомый и коварный, и есть ли спасение от него. Кто знает? Конечно, только наш создатель, взирающий на тебя. Вот только вопрос: как на раба своего или как на сына. Остерегаться нужно тех, кто говорит – я знаю.

Улан Токомбаев сумел как-то внушить мне, что он знает, как снять кассовое или фестивальное кино, все-таки за плечами был ВГИК, хотя он только начинал пробовать себя в кинематографе. По своей природе он был поэтом и спустя годы признанным в республике, но тогда, когда он меня усиленно приглашал, что такое делать кино, он не знал, а я ему поверил. Но не только в этом была причина. Я уже выше говорил о препаратах, влияющих на резкую активизацию половых гормонов, и переливании очищенной крови. Без применения этих вещей успеха в спорте не видать. Я убедился. Я уже это испытал на своем опыте, но зато сохранил здоровье. Теперь, став тренером и функционером от спорта, я должен был внедрять все эти стимулирующие анаболики и допинг и предпринимать все меры, чтобы не проколоться.

Я долго размышлял над этими проблемами. Передо мной стоял выбор. Не простой. У меня были хорошие отношения с олимпийским чемпионом 1964 г., белорусским метателем молота, заслуженным мастером спорта СССР Ромуальдом Климом. Оба мы были спартаковцы, и я не раз встречался с ним на соревнованиях. Я никогда не думал, что в год Олимпиады он так значительно прибавит в результате. Когда он приехал на зимние сборы в Ташкент после своей триумфальной победы в Токио, я спросил его, как такое могло произойти за такое короткое время, ведь ты в Ленинграде в январе 1964 г. выиграл у меня всего два метра, а осенью в Токио метнул на девять метров дальше. «Да я неробола съел чуть ли не ведро», - простодушно признался Ромуальд. А неробол тогда считался очень сильным средством. В те годы допинг-контроль только-только набирал обороты, и случаев обнаружения применения стимулирующих препаратов почти не было. Ведь на той Токийской Олимпиаде неожиданную победу над великим Юрием Власовым, чемпионом Римской Олимпиады, одержал победу Леонид Жаботинский. Как известно, Юрий Власов не признал победу Жаботинского, назвав ее в прессе нечестной, и после этого случая в расцвете лет своих бросил спорт в знак протеста и исчез на долгие годы из поля зрения. Появился он на публике только после 1985 г. Тогда его избрали председателем федерации тяжелой атлетики СССР, и он, истинный романтик, решил раз и навсегда покончить с этой химией, которая вошла в плоть и кровь всего мирового спорта.

Если мне не изменяет память, главная редакция спортивных программ ЦТ СССР где-то в 1987 г. запланировала встречу с Власовым в концертной студии Останкино. В роли продюсера тогда выступил зам главного редактора Владимир Дейкун. В это время я был в Москве, и он мне предложил поработать с ним над этой программой. Мне было очень интересно увидеть Власова, которого я не видел с 1963 г. Многое из того, что Власов рассказал, к сожалению, не вошло в передачу, несмотря на эпоху гласности. Я предложил Дейкуну задавать такие вопросы Власову, на которые мы сами не могли ответить. Он принял эту идею, и запись встречи оказалась чрезвычайно интересной. Но не все, как я уже отмечал выше, телезрители страны услышали. Теперь можно сказать, чего не услышали. Проблему об отказе от анаболических стероидов и допинг-стимуляторов Власов поставил на закрытом заседании Международной федерации тяжелой атлетики. Вопрос горячо обсуждался, и члены Международной федерации пришли к драматическому выводу. Тяжелая атлетика, к примеру, как и весь спорт, без химии дальше прогрессировать не сможет, так как результаты упадут до уровня 1960 г. Остается только один путь – путь борьбы с системой допинг-контроля и принесения в жертву отдельных звезд мирового спорта. Что сегодня широко практикуется. «В связи с чем, - сказал в тот памятный вечер Юрий Власов, - я намерен уйти из федерации и навсегда покинуть спорт».

Так что мои размышления об уходе из спорта на пороге 70-х годов прошлого века оказались верными, и я не отказался от предложения Улана Токомбаева вполне осознанно, но я не смог порвать окончательно со спортом. Попав на телевидение, я всю жизнь искал альтернативу этой химии и очень горжусь, что помог моему другу тренеру Анатолию Вогулю одолеть со своим учеником Игорем Паклиным высоту, равную 2 м 41 см в Йокогаме на Всемирных студенческих играх в середине 80-х годов прошлого века. Это был новый фантастический рекорд мира по прыжкам в высоту. Никто из специалистов не верил, что такого успеха можно добиться без применения стимуляторов и допинга, но об этом ниже.

Наркас МУЛЛАДЖАНОВ.

Читайте также:

• Календарь
• Новости
• Бугульма
• Анатолий Елдашев - лауреат
• Кинорежиссер

Both comments and pings are currently closed.