В начале июня 1970 г. Улан прислал телеграмму, где сообщались сроки пробных съемок. Адиля мое желание принять участие в этих съемках расценила как несерьезный шаг, одним словом, не одобрила и, в свою очередь, подняла вопрос о нашем переезде из Ташкента. На мой вопрос, куда, ответила: было бы желание. К этому времени мы в Ташкенте прожили восемь лет. Ей не нравилось, а точнее, она с трудом переносила знойное лето, хотя и родилась в не менее знойном Харькове. Все эти годы она училась на заочном отделении Фрунзенского политехнического института и ежегодно выезжала на сессии. Фархад со дня рождения и до осени 1966 г. жил с моими родителями. Во Фрунзе переезжать Адиля не хотела, и причин было несколько. Училась она на заочном строительном, а работала к тому времени старшим архитектором в Ташкентском горпроекте. Такой работы для нее во Фрунзе не было. С другой стороны, не6 нашла общего языка с моей матерью, со своей тетушкой. Она была слишком увлечена архитектурными идеями и не очень-то вникала в мои. Мы как-то не заметили, что живем своими интересами, и забыли, что есть интересы семьи и прежде всего сына и родителей тоже. Я единственный сын родителей и не мог без внимания оставлять их. Отец в эти годы часто болел, страдая от язвы двенадцатиперстной. Меня родители видели, по существу, в год один раз – во время отпуска. В Ташкент в гости за эти годы они приезжали несколько раз.

Одним словом, все шло к тому, чтобы вернуться во Фрунзе, и я решил оставить навсегда тренерскую профессию. Предложение моего друга по спорту попробовать себя в кино считал тем случаем, который нельзя было упускать. И вот я во Фрунзе в окружении знакомых людей. Меня приняли тепло, и пробные съемки в горах прошли вроде бы успешно. Мою кандидатуру на одну из главных ролей художественного телефильма «Тени исчезают в полночь» худсовет Киргизфильма утвердил, и я вылетел в Ташкент, чтобы оформить отпуск на период съемок телефильма.
Я привез Адиле несколько фотокопий со съемочной площадки, надеясь развеселить ее, а получилось наоборот, она неожиданно впала в состояние ревности. И как я только не разубеждал ее, ничего не помогало. Как лечить от этой напасти, я не знал. После того как мне дали отпуск, я получил по тем временам немалые деньги. Оставил Адиле часть суммы и сказал, что вернусь из Фрунзе к сентябрю с Фархадом к началу учебного года.
От Ташкента до Фрунзе около 600 км. Дорога для меня хорошо знакомая. Не раз колесил за годы жизни в Ташкенте. Уезжал из Ташкента на этот раз без всякого настроения, прокручивая свою восьмилетнюю жизнь в подробностях и деталях.
Так случилось, что после окончания Ш Спартакиады народов СССР я не смог улететь вместе с командой, пришлось задержаться на недельку в Москве, с тем чтобы выполнить задание моих родственников и отыскать дочь старшего брата отца Галимжана, то есть мою двоюродную сестру по имени Света.

Галимжан абы погиб в январе 1943 г. во время окружения армии Паулюса. Незадолго до войны где-то в 1940 г. Галимжан абы женился на бывшей жене репрессированного генерала Красной армии, и у них родилась дочь. Вот эту дочь и предстояло отыскать в Москве. Я нашел в одной из московских коммуналок женщину по фамилии Уткина, бывшую жену генерала и жену моего дяди. Увидев меня, она удивленно произнесла: «Вы, должно быть, из Мулладжановых». Да, ответил я, и она заплакала, прикрыв лицо руками. В тот вечер мы долго сидели за чашкой чая. Она показывала фотографии Галимжана абы, рассказывала о единственной дочери, которая в эти дни была в пионерском лагере, интересовалась нашими родственниками – кто, где и живы ли. Потом Света приезжала к нам в гости. Когда она вышла замуж, связи оборвались, и где сейчас и жива ли, я не знаю.
С чувством исполненного долга я ночным рейсом вылетел в Ташкент. Через полчаса после взлета стюардесса сообщила, что из-за технических неполадок самолет возвращается в аэропорт Домодедово. Время перевалило за полночь, и многие пассажиры спали. Но самолет все кружил и кружил. Сидящий рядом со мной мужчина начал впадать в истерику, крича – горим! Стюардессы метались от кабины экипажа до хвостового отсека. Всем запрещали вставать и как могли успокаивали. Внизу что-то действительно горело, и мог последовать взрыв. Но я глубоко почему-то верил в то, что все обойдется. Так и вышло. Когда мы приземлились, я поразился тому количеству карет скорой помощи, пожарных машин и куче носилок, лежащих на обочине посадочной полосы. Ко мне подошла женщина в белом халате и спросила, знали мы, что горим. Я ответил –да. Какой ужас, - произнесла она и отошла от меня.

Экипаж, выбросив все топливо, приземлился почти на обгоревших шинах, которые пожарники, видимо, потушили после приземления. В эту ночь я впервые почувствовал запах земли. Нас тут же пересадили на другой лайнер, и мы, взлетев, взяли курс на Ташкент. Это произошло в конце августа 1963 г. за шесть лет до клинической смерти. По существу, моя жизнь была на волоске. О таких случаях в советской прессе редко сообщали, тем более если все обходилось благополучно. Но к тому ЧП в воздухе, которое мне пришлось пережить, на земле, как выяснилось, готовились серьезно. А через год после перенесения клинической смерти я вновь попал в положение висящего на волоске. На этот раз в горном ущелье во время съемок телефильма о басмачах.
По утрам вместо зарядки я любил поскакать на лошади. В то утро на крутом повороте я чуть не столкнулся с автобусом, который вез в это время массовку на съемочную площадку. Мой конь среагировал мгновенно, прыгнув в сторону оврага, где лежали огромные камни и валуны. Я же в этот момент вылетел из седла и головой вперед полетел в сторону одного громадного валуна. Стоявшие на обочине люди пронзительно закричали. Не знаю, что случилось и кто в эти секунды помог мне спасти свою жизнь. В полете я сгруппировался, взяв подбородок на себя, меня развернуло, я ударился правой стороной туловища и покатился вниз. Все обошлось слава Богу.
После возвращения из Москвы я первым делом начал искать съемную квартиру, так как мы договорились с Адилей, что она прилетит в Ташкент одна, оставив сынишку на попечение родителей, чему родители были бы несказанно рады. Началась наша кочевая жизнь, пока наконец в рабочем городке Ташкента не нашли комнату у одной пожилой узбечки.

Женщина оказалась доброй, и мы прожили у нее два года, пока не получили трехкомнатную квартиру в местечке Домбрабад юго-восточнее жилмассива Чиланзар. Нам, откровенно говоря, повезло. Дело в том, что Ташкентский домостроительный комбинат строил для своих рабочих в районе Домбрабад жилмассив. Требовалась срочная привязка этих объектов и газификация всего района. Зам директора комбината, каким-то образом узнав, что в горпроекте работает родственница управляющего Узбекгаза Ахата Кадыровича Джангирова, решил познакомиться с моей женой. Адиля ответила ему, что родственником является не она, а ее муж, т.е. я. «Это уже не важно, - объяснил он и сделал деловое предложение. – Если ваш дядя сможет подключить городок строителей к главной магистральной линии Узбекгаза, проходящей от Домбрабада в одном км, и вы как проектировщик на общественных началах осуществите проект привязки, мы выделим вашей семье трехкомнатную квартиру». Этот зам директора знал, что просить и как. Мы загорелись и поехали в гости к дяде. Он, услышав нашу просьбу, буквально опешил, сказав, что этот вопрос лежит не в его компетенции, а ЦК КП Узбекистана. Район Домбрабада будет газифицирован в следующей пятилетке, мало ли что обещает этот еврей, сказал дядя. «Но он ведь печется не о себе, а о строителях, а кто такие строители? - с пафосом произнес я. – Это же представители рабочего класса, а рабочий класс у нас в СССР – правящий класс, да и как же им, рабочим, жить в домах многоэтажных без газа». Мои доводы развеселили его, от души посмеявшись, он сказал: «Запомни, племянник мой дорогой, у нас рабочий класс хоть и является гегемоном, а направляющей и организующей силой является коммунистическая партия этого класса. Как скажет партия, так и будет».

На этом мы расстались. Потом этот зам директора приходил к Адиле в горпроект узнать, что ответил дядя. Узнав, сказал: надо еще и еще раз просить, он же вас за это не побьет. Однажды Ахат Кадырович приехал к нам на съемную квартиру и сказал, что нужно подготовить ряд ходатайств от имени руководства ДСК на его имя о досрочной газификации городка строителей. Одним словом, вопрос о газификации этого микрорайона был решен, после чего в пустующие дома стали заселять рабочих ДСК. Несколько месяцев пользовались электроплитками, а потом в дома пришел долгожданный газ. Ждать целую пятилетку не пришлось.
Казалось, что еще нужно, живи и радуйся, но прошло время и возникли новые проблемы. Когда у нас были, по существу, все условия для нормальной советской жизни, Адиля заговорила о невыносимости ташкентской жары. Жара в отдельные годы доходила до 50 градусов в тени, но я переносил все это спокойно, не прекращая тренировок, ни своих, ни учеников. Что такое настоящая жара, я испытал на себе только тогда, когда попал на стажировку в одну воинскую часть в Кызыл-арвате в Туркмении и в Вашингтоне летом 1997 г. В Туркмении мужчины спасались от жары, оде6вая черные и белые папахи и стеганые халаты, а в Вашингтоне везде работали кондиционеры. Если в далеком 1970 г. я узнал, что такое на самом деле жара, побывав в Туркмении, то ташкентская не вызывала у меня никаких проблем. Я Адиле всегда говорил, уезжать из Ташкента нет причин, но она упорно стояла на своем, когда я ей предлагал вариант возвращения во Фрунзе, она не соглашалась. В Харьков на свою родную землю возвращаться тоже не желала. Когда отец узнал о наших семейных проблемах, он сказал, а как же я построил железные дороги от Чарджоу до Ашхабада и от Термеза до Душанбе, да еще под пулями басмачей.

Мою затею сниматься в кино в период отпуска родители одобрили. Отец, даже несмотря на свое состояние здоровья, изъявил желание приехать посмотреть, чем мы там занимаемся. Действительно, они с Фархадом на машине Рустама, племянника отца, приехали к нам в Аксуйское ущелье, расположенное в 90 км от Фрунзе. Побыв час два, отец уехал, оставив Фархада. «Пусть побудет в горах, - сказал он, - а через недельку привези его домой».
Неописуемая красота ущелья, горная река, чистый прозрачный воздух, горные цветы, кустарники, голубые ели на склонах гор – все это создавало радостное настроение. Детей на съемочной площадке оказалось предостаточно, так что мой Фархад быстро освоился и однажды так высоко забрался на одну скалу, что не мог спуститься. Это произошло утром. Меня разбудили тревожные крики ребятишек «дядя Наркас, Фархад не может слезть». Где, что, не понял я и побежал за ними. Действительно, Фархад забрался высоко, а вот как с высоты почти двухэтажного дома сойти, не знал и сильно испугался, ведь ему шел десятый год и в горы он попал впервые, хотя видел их издалека с самого раннего детства. Я был в кедах с резиновой подошвой и полез по этой почти отвесной скале как скалолаз. Фархад дрожал от испуга, да и просидел на гребне, видимо, не один час. Вначале я его успокоил и просил лечь на живот ногами вниз ко мне. Когда его ступни достигли моих плеч, я одной рукой осторожно стащил ближе к своему бедру и начал, держась одной рукой за выступы, спускаться. Не знаю, сколько прошло времени моего сползания вниз, пока снизу разом не закричали «земля», и я спрыгнул с метровой высоты, обняв сына.

Я не был ни альпинистом, ни скалолазом, был просто выпускником Киргизского государственного института физической культуры, где мы сдавали зачеты по альпинизму, скалолазанию и туризму, и у меня имелся опыт покорителя нескольких горных перевалов и снежной вершины высотой в 4,5 тысячи метров и спуска с крутых склонов и отвесных скал. Когда я сдавал эти зачеты, я проклинал тот день, когда подал заявление в институт физкультуры, и вот спустя годы этот опыт сработал и я, по существу, спас своего ребенка. У Фархада еще был один случай, на этот раз на Иссык-Куле, когда он, отплыв далеко от берега, начал тонуть. Все думали, что, ныряя без конца, он балуется, а когда дошло, что тонет, начали кричать. Я в это время играл в шахматы. Когда услышал «Фархад тонет», бросился в воду и допустил ошибку, позволив ему ухватиться за мою голову. Попытки стащить его ничего не дали, он держался за шею изо всех сил. Я начал грести руками, выныривая из воды и жадно глотая воздух, пока не почувствовал грунт под ногами. Вот здесь опыта не хватило. Ну да ладно, как бы там ни было, вытащил я его из воды. Он сидел бледный и жадно дышал. Спросил: «Пойдешь еще купаться?». Он утвердительно кивнул головой. А ведь мог утонуть, опоздай я на пару минут. Не зря говорят, за детьми нужен глаз.
На съемочной площадке в горах оказалось много детей. Они носились как угорелые, создавая помехи в работе. Там была и дочь режиссера-постановщика, и этот пример оказался заразительным для начинающих кинематографистов. Поняв свою лояльность к трудовой дисциплине, Улан сказал, что в субботу придет автобус и всех детей мы отправим домой и чтобы здесь никого не было. Но на этом проблемы не заканчивались.

Мне было интересно наблюдать, как делается кино, как строится кинопроизводство, каковы правила игры, функциональные обязанности. Первое, что я уяснил, что съемочный период не закончится к первому сентября и что будет делать Улан, режиссер-постановщик, когда актеры, занятые на съемках этой картины, начнут разъезжаться по домам. В фильме снимались актеры и Томского драмтеатра, и Киргизского, и были непрофессиональные «артисты», такие как я, и студенты вузов. Поснимались, потоптались, затратив на съемки огромные средства, и недоснявшись разбежались. А где кино? Что делают в таких случаях, спросил я выпускника ВГИКа Улана Токомбаева. Вопрос этот ему не понравился. Он ответил: кино закрывают, а режиссера сажают или дают под зад коленом. Самокритично. У меня тоже заканчивался отпуск, а меня еще не снимали, я болтался где-то в толпе массовки и наблюдал за перепалками операторской группы с постановщиком, режиссерской группы с административной. Я очень сожалел, что согласился сниматься, но время еще оставалось для принятия решения, а конфликты возникли нешуточные. Ушла натура, актеры поразъезжались, второй режиссер явно не справлялся со своими обязанностями, ушел, поссорившись с Уланом, главный оператор Киргизфильма Котов. Директор картины Симонян требовал пролонгации съемочного периода. Из-за ревнивого мужа бросила сниматься главная героиня фильма, это когда уже снято немало эпизодов, требовалась замена. На Улана было жалко смотреть. Весь почернел, осунулся.

На съемочной площадке царил хаос… Деньги ушли, и нет даже десятой части картины. Да и все снятое с уходом многих актеров надо переснимать. Договора с ними не были заключены. Улан умолял меня не уезжать в Ташкент. Я ему высказал, что думаю. Приближалось первое сентября, конец моего отпуска, да и Фархада надо было везти в школу, а тут резко обострилась болезнь отца. Но я пообещал Улану, что возьму отпуск без содержания и приеду на месяц, если положение не улучшиться, то все – до свиданья.
Пока добрался до кабинета директора нашей ташкентской спортшколы, опоздал дней на десять с выходом на работу. Директор потребовал объяснительную. Когда я написал, он сказал: «Я всегда считал тебя серьезным человеком, а ты, оказывается, артист. Немедленно приступай к работе». А вместо этого я еще попросил отпуск без содержания. «Какой отпуск, - вскипел он, - я тебя уволю за прогулы». Адиля мое намерение вернуться во Фрунзе не поддержала. Передо мной встал вопрос: как быть и что делать? Я понимал, что директор Громов прав. И что Улан во мне увидел серьезную поддержку. Ведь бюджет фильма, который он снимал, был равен 200 тыс. рублей, по тем временам сумма не малая. Да откровенно говоря, болезнь отца меня сильно беспокоила, и я хотел пожить рядом с ним. Я решил возвращаться во Фрунзе, тем более что был уволен за прогулы. Улан встретил меня с радостными объятиями и сообщил, что хотя у меня физкультурное образование, он назначает меня вторым режиссером, тем более что с кухней, как делается, а точнее, как нельзя делать кино, я уже знаком. На съемочной площадке вскоре появились кинооператоры из Молдовафильма. Утрясли мы все вопросы с актерами, подписав с ними договоры, сменили натуру, из одного ущелья переехали в не менее красивое другое, которое было ближе к городу.

Распрощались с пьяницами, укрепили режиссерскую группу и открыли свою базу в Ала-арчинском ущелье. И мы к 10 ноября 1970 г. завершили съемочный период и приступили к монтажно-тонировочному. Нам также удалось договориться о сроках сдачи фильма. Управление местного телевидения Гостелерадио СССР перенесло сроки сдачи фильма на конец декабря 1971 г. В нашем распоряжении был теперь год. Мы могли за это время провести монтажно-тонировочные работы, проявить фильм в цвете на киностудии Грузия-фильм. Адиля, видя, что дела у меня пошли, решила обменять нашу ташкентскую квартиру на фрунзенскую.
Перед отъездом в Тбилиси Улан сказал, что надо зайти к председателю Гостелерадио Кир. ССР Асанбеку Токомбаевичу – есть разговор. Асанбек Токомбаев до перевода его на Гостелерадио работал секретарем ЦК КП Киргизии. Человек он был либеральных убеждений и очень порядочный и скромный. Обращаясь ко мне, он сказал, как проявите пробную копию, сразу везите в Москву на сдачу. Тогда существовал такой порядок. Вначале любой фильм, будь он телевизионным или кинопроката, должен был проходить просмотр в местном ЦК партии. Часто на этом пункте фильмы задерживались по разным причинам, а иногда приходилось по политическим соображениям что-то и переделывать. Срывались сроки сдачи, за что по головке не гладили руководителей местных госкомитетов. Задание Токомбаева было понятным.
В Грузия-фильме пробную копию нам отпечатали через два месяца буквально за несколько дней до нового года, и я с коробками полетел в Москву, где меня уже дожидался Улан Токомбаев, кстати, однофамилец нашего главного Токомбаева.

Просмотр прошел спокойно, члены комиссии не задавали нам никаких вопросов, за исключением председателя. «Вы этот фильм своему ЦК показывали?» - спросил он. Улан молчал как рыба. Я сообразил, если скажу «нет», нас бы отправили домой и задание нашего непосредственного шефа я бы провалил. Но так как председатель комиссии доброжелательно спросил, а члены комиссии доброжелательно промолчали, я понял, что был звонок из Фрунзе в Москву и от меня требовалось ответить «да». Эту короткую фразу я и произнес, как не тяжело было лукавить. «Ну и замечательно», - сказал председатель комиссии и спросил, какое мнение у членов комиссии. Прозвучало одно – принять.
Улан был в восторге, что все так благополучно обошлось Теперь нам предстояла встреча с начальниками из ЦК КП Киргизии. По существу, мы сотворили неслыханное, мы обошли их «контрольно-пропускной пункт». Просмотр проходил в кинозале Киргизфильма, куда явились два зав. отделами ЦК КП Киргизии, заместитель председателя Совмина Бегматова и помощник первого секретаря ЦК КП Киргизии А. Иванов. С нашей стороны присутствовали А. Токомбаев и его первый зам. А. Битюков, редактор фильма М. Яковлев, режиссер-постановщик Улан Токомбаев и я. Обстановка в зале была напряженная. Все сидели молча. Никто ни с кем не разговаривал. Возможно, в местном ЦК знали, что мы сдали фильм в Москве, обойдя их, но никто и не мог утверждать, что так оно и было. После показа, когда в зале загорелся свет, зав. отделом пропаганды ЦК Турсунов буквально накинулся на Улана. «Ты, Улан, знаешь, что за фильм ты снял?» - зло спросил он. Гробовая тишина. И тут заговорила зам. председателя Совета Министров Бегматова: «Если это творческая неудача, то давайте спишем».

Токомбаев молчал. Молчали все, в том числе и автор фильма Улан Токомбаев. И здесь неожиданно для всех заговорил я. «Конечно, - сказал я, - это не «Война и мир», но это первый цветной художественный телефильм Киргизтелефильма, и те, кто эту картину видел в стадии производства, никто не давал таких категорических оценок, которые мы услышали сегодня».
Тут Турсунов повернулся ко мне и спросил: «Это вы играли басмача?». Я кивнул головой. «Хороший образ вы создали, но раз вы не доверяете нашему мнению, то пусть посмотрит ваш фильм секретарь ЦК». И на этом все заспешили к выходу. Мы пошли провожать их. Они быстро нырнули в салоны своих автомобилей, только одна Бегматова, увидев меня, вышла и персонально попрощалась со мной. Через неделю этот фильм посмотрел секретарь ЦК КП Киргизии. Он задал Улану вопрос: куда уходят басмачи? «За кордон», - ответил Улан. «А точнее?» - спросил секретарь ЦК. «Точнее, в Китай», - сказал Улан. «А что, разве вы не знаете наши отношения сегодня с Китаем?» - спросил секретарь ЦК КП Киргизии. «Знаю», - тихо произнес Улан. «Басмачество, - продолжил секретарь ЦК, - если мне не изменяет память, было окончательно разгромлено в 1933 году, и никто никуда не ушел. Они были уничтожены, а у вас чуть ли не переселение идет. Финал вашего фильма требует понятной завершенности». После чего секретарь ЦК в сопровождении нашего шефа Асанбека Токомбаева покинул просмотровый зал. Улан расстроился. Я его успокоил, сказав, что ничего не нужно переснимать и доснимать. Это уже невозможно, фильм принят Москвой. «Давай для нашего киргизского канала обойдемся авторским текстом, что никто нику4да не ушел от возмездия и басмачество в Средней Азии было окончательно разгромлено частями Красной Армии в 1933 г., и на этом поставим точку.
Так и сделали, и никто больше нам ничего не указывал.

А если уж говорить откровенно, Улан затронул очень живучую тему, которую не смог в процессе создания фильма осуществить. Фильм был снят за восемь лет до начала войны в Афганистане. А ведь множество так назваемых басмачей ушли не только в Восточный Туркестан (КНР), но и в Афганистан, потому что не все жители Средней Азии приняли атеистический образ жизни большевиков, все, живущие по шариату, или погибли за свое право жить по исламскому праву, или ушли на территорию Шарки Туркестана и там продолжили свою борьбу с гоминьдановским режимом. А те, кто ушел в Афганистан, в основном таджики и узбеки, продолжают свое право жить по шариату отстаивать по сей день. Вся трагедия радикального ислама заключена в том, что он не может существовать в условиях светского режима. Он не приемлет вертикаль власти, а опирается на принципы местного самоуправления, так называемую умму (мусульманская община). Жизнь по законам Аллаха в рамках мусульманской общины (уммы) и есть смысл жизни правоверного мусульманина, и эта община может существовать в рамках любого государственного устройства. Поэтому вторжение иных идей всегда будет вызывать яростное сопротивление (вечный джихад).
Радикальные идеи большевиков, по существу, спровоцировали басмаческое движение в Средней Азии, которое с некоторыми перерывами продолжалось более десяти лет, и, потерпев военное поражение, эти идеи ушли в Восточный Туркестан (КНР) и Афганистан.

Между прочим, царская Россия поступила более умно при вторжении в Туркестан. Они не вмешивались в дела и порядки мусульманских общин, поддерживая с ними демократические сношения. В годы Первой мировой войны они, призвав в приказном порядке на тыловые работы, совершили ошибку и получили восстание народных масс в 1916 г. Поэтому большевики, учтя этот опыт, первые годы умело использовали настроения мусульманских общин в борьбе против басмачества, демонстрируя свое уважение к умме. Как ни пытались басмачи убедить своих собратьев по вере, что это игра, не смогли, поэтому басмачество потерпело поражение.
Но сними Улан в годы застоя такой фильм, он не вышел бы ни на телевизионные экраны и не был бы принят прокатом.

Наркас МУЛЛАДЖАНОВ.

Читайте также:

• Календарь
• Новости
• Бугульма
• Анатолий Елдашев - лауреат
• Кинорежиссер

Both comments and pings are currently closed.